А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Опять же, из-за своего деда-европейца она на самом деле была другой. Едогими подняла голову, упираясь затылком ей в живот, взглянула вверх. Она почти ничего не видела дальше высоких, заострённых сосков. Другая. Совсем другая, В этом отношении, возможно, даже гротескная. Женщина, чтобы быть красивой, должна иметь грудь в точности такого размера, чтобы умещалась в ладони мужчины; а не такую большую и выпирающую, чтобы отстранять одежду от тела. Но если грудь Магдалины была чересчур большой, то нельзя было не признать красоты её лица. Здесь контраст между ней и другими девушками был не менее заметён, но в её пользу. Огромные её глаза имели цвет зелёный, как у моря, и были так же бездонны; удивительный оттенок красноватого цвета сквозил в её тёмных волосах, словно лучи солнца пробивались сквозь рощу кипарисов, и этот цвет подчёркивался правильным овалом лица и заострённым подбородком, что придавало ему форму сердца. Вряд ли был такой мужчина, который, увидев её однажды, не оглянулся бы на неё во второй раз; скоро настанет время подобрать ей жениха. Даже молодой офицер, предвкушавший перспективу увидеть принцессу Едогими в момент, когда она будет выходить из ванны, не мог удержаться, чтобы не взглянуть время от времени на красоту, уже доступную его взгляду за головой принцессы.Конечно, тело Магдалины и потом будет проблемой. Наливающиеся груди были только частью целого – она была слишком высока, её ноги слишком сильны. Это было тело, которое могло быть незаменимо в любви, но красивым его можно было назвать с трудом.А теперь она боялась. Они все боялись. Но только Магдалина показывала свой страх. Услышал ли капитан её шёпот? Или он старался только улучшить позицию для наблюдения? Он двинулся вокруг постели, хотя всё время неукоснительно оставаясь в дальнем углу комнаты.– Вы должны присутствовать там, госпожа, если квамбаку умирает. – Он не умрёт, – тихо произнесла она. – Разве что в моём присутствии. Прибыл ли принц Токугава?– Принц Иеясу ещё не прибыл, моя госпожа. Но за ним послали.Едогими выпрямилась, протянула руки служанкам, чтобы они помогли ей выйти из ванны, и немедленно была облачена в халат. На какую-то секунду мальчик увидел то, что хотел, и даже через комнату она слышала, как воздух вырвался из его лёгких. Магдалина, тоже стоя перед ванной, взглянула на офицера и вспыхнула. Она краснела так каждый раз, когда мужчина смотрел на неё, даже когда была одета. Это всё христианство. Странное учение, без сомнения. Учение, более пригодное для женщин, чем для мужчин.– Именно у принца Иеясу мы должны искать поддержки, моя госпожа, – прошептал юноша. – Он сильнее всех остальных даймио, вместе взятых.Едогими взглянула на него; девушки массировали её тело через толстый купальный халат.– Мы, юноша?– Клянусь быть преданным вам, госпожа Едогими. До самой смерти. Опасные времена нас ждут впереди.Едогими пересекла спальню, оставляя мокрые следы на циновках, у выхода повернулась и пристально посмотрела на него.– Принц Токугава действительно самый сильный, Харунага. Но даже он не сможет противиться воле остальных, если они сохранят верность духу моего господина Хидееси. Сначала мы должны узнать, что мой господин завещает мне. И моему сыну.
О чём думает человек, когда умирает? О чём может человек думать, умирая? Особенно такой человек.В комнате было темно, дощатый пол жесток.– Кто здесь? – прошептал Хидееси.– Исида Мицунари, мой господин, – человек приподнял голову от пола. Тонкое лицо с тонкими усиками. Гордое лицо. Красотой не отличается, но начальник полиции отменный. – Мой сын со мной. – Второй человек тоже приподнял голову. – Исида Норихаза, мой господин. – Молодой голос. Он служит у своего отца. Полицейские у постели умирающего Величия. Неужели такой памятник подошёл бы ему?– Моя госпожа? – прошептал Хидееси. – Ваша супруга ожидает за дверью, господин.– Я хочу видеть мою госпожу Едогими.– За ней послали, мой господин; принц Иеясу тоже в пути.– Иеясу… – Хидееси откинулся на подушку из дерева, его рот широко открылся, и полицейские подались вперёд, полагая, что смерть пришла. – Слушай меня, Мицунари. Запомни мои слова. Иеясу погубит моего сына.– Мой господин, разве вы и принц не сражались плечом к плечу в течение тридцати лет? Разве…– Слушай меня, полицейский. Когда я умру, никто не станет на пути его честолюбия. Я знаю, о нём говорят, будто принц ленив, ему наплевать на власть, потому что он не знает меры, доставляя себе удовольствия за столом и у женщин. Но скажи мне, полицейский: разве чревоугодие, а особенно развлечения с женщинами не требуют огромной энергии? Разве это не поведение человека, ещё не нашедшего выхода для своей энергии? Мицунари… – Маленькая, высохшая рука тронула полицейского за рукав. – Послушай меня. Сохрани моего сына. И его мать. Сохрани их даже ценой своей собственной жизни.– Клянусь, мой господин.– А ты? – Хидееси перевёл глаза на молодого человека. Норихаза поклонился:– Я тоже, мой господин.– Но подождите, – прошептал Хидееси. – Вы думаете, это будет просто? Мечи, стрелы, а если не получится – сеппуку. Но вот что я скажу вам, полицейские: если вы не выполните моей просьбы, я встану из самой могилы, чтобы покарать вас. Не думайте, что сеппуку исключит мою месть.– Пока живут принцесса Едогими и принц Хидеери, мой господин, до тех пор мы будем им служить.– Тогда слушай. Принц Иеясу не будет уничтожать моего сына в открытую, по крайней мере без тщательной подготовки. И всё же я должен назначить его регентом. Остальные четверо придворных, которых я назову, сами по себе ничего не представляют. Но вместе они смогут противостоять ему. Однако они должны действовать вместе и всегда в интересах моего сына. Это будет твоей заботой, Мицунари.– Я понял, мой господин. Но разве не проще было бы…– Поставить тебя вместе с ними, Мицунари? – Лицо Хидееси почти изобразило улыбку. – Берегись, полицейский, берегись. Ты человек большого таланта, большого честолюбия. Поэтому я сделал тебя начальником полиции. Но всё-таки ты – чёрный дрозд, порхающий с ветки на ветку, а Иеясу – орёл, парящий над равниной. Он уничтожит тебя в одно мгновение, Мицунари, если ты попытаешься выступить против него открыто. И всё-таки чёрный дрозд – не такая беспомощная птица, как кажется. В отличие от орла, он летит над землёй невидимый, не замечаемый никем. И кто знает, может быть, тысяча чёрных дроздов смогут свалить одного орла, если атакуют вместе. Запомни мои слова, Мицунари. Что бы я потом ни говорил, чего бы ни завещал, – будущее принца Хидеери в твоих руках.– Я оправдаю ваше доверие, мой господин. В этом я уже поклялся. А если мне не удастся выполнить это, мой сын продолжит дело. Пока живёт ваш сын, мы будем сражаться за его честь.– Клянусь, – отозвался Норихаза.– И за честь госпожи Едогими, мой господин. – Мицунари обернулся, чтобы посмотреть на отворённую склонившимся в поклоне мажордомом дверь.– Господин Токугава, принц Минамотоно-Иеясу, – объявил он голосом гораздо более тихим, чем обычно.Как и подобало старейшему другу квамбаку, Иеясу оставил доспехи и длинный меч в прихожей и облачился в красный церемониальный халат. Он не был похож на воина – выглядел слишком жизнерадостным, слишком тучным, хотя сегодня у него был достаточно скорбный вид. Он дошёл до середины комнаты и упал на колени, положив перед собой ладони на татами, и, нагнувшись в поклоне, почти коснулся лбом рисовой подстилки, покрывавшей пол. Но для военачальника Токугавы церемония коутоу была чистой формальностью. Едва он начал поклон, как Хидееси жестом остановил его.Иеясу подошёл к краю ложа и опустился на циновку. Он бросил взгляд влево, на двух Исида.– Оставьте нас, – прошептал Хидееси.Мицунари и его сын поклонились и отошли к ширме, закрывающей вход. Отсюда они наблюдали за неподвижным лицом Иеясу, склонившегося над умирающим, чтобы поймать его последние слова.– Отец, – прошептал Норихаза, – то, что сказал Хидееси, – правда. С его смертью останется один претендент на правление Японией – Иеясу. Даже мы не можем отрицать, что только у него достаточно власти и мудрости, чтобы сохранить мир. Пытаться уничтожить его из-за пятилетнего мальчика – значит навредить нашей стране.– Но мы же поклялись, – отозвался Мицунари. – И мы будем верны нашей клятве. Хидееси сказал правду и тогда, когда назвал нас своими творениями. Мы можем только отдать свою преданность принцессе, потому что, как мы предполагаем уничтожить Иеясу, точно так же и он уже раздумывает о том, как уничтожить нас.Он шагнул за ширму, в соседнюю комнату. У противоположной стены огромного помещения ожидала группа придворных дам – супруга Хидееси со своей свитой. Но они уже перестали играть какую-либо роль в жизни двора. О воле Хидееси знала уже вся страна; его поступок, возвысивший любовницу над женой, критиковался многими, но ни один человек в Японии не осмелился бы выступить против квамбаку открыто. И Мицунари, располагая той огромной информацией, которая имелась в распоряжении его полицейского аппарата, не думал, что много найдётся тех, кто захочет выступить против этого решения даже после смерти квамбаку.Более опасной была группа молодых людей у задней стены комнаты. Это были принцы Токугава, сыновья и зятья Иеясу, истинный источник его силы. Каждый из них мог собрать тридцать тысяч человек под свои знамёна по первому зову.Шорох платьев наполнил комнату, и все головы обернулись к двери. Вошла принцесса Едогими, за ней – её сын. Её лицо было покрыто белой краской, зубы – чёрной; белый веер в руке гармонировал с белым кимоно; чёрные волосы водопадом сбегали по плечам, почти достигая пола. Хидеери тоже был одет во всё белое – цвет траура; его маленькие плечи сгорблены, лицо – словно маска, скорее от неопределённости, чем от горя.За ними следовали три служанки и два воина. Мужчины, которых она выбрала? Или которые уже выбрали её? Мицунари узнал их, и его глаза сузились. Два брата, по имени Оно. Офицеры стражи. Кроме своих полков, они не командовали никем. С ними можно не считаться в предстоящих событиях.Едогими жестом остановила служанок, а сама приблизилась, ведя сына за руку. Мицунари поклонился всем телом, Норихаза последовал примеру отца, но его глаза не остановились на принцессе, а скользнули дальше, выискивая Пинто Магдалину. – Полицейские, – проговорила Едогими с едва заметным презрением, – ожидает ли меня мой господин Хидееси?– Он спрашивал о вас, госпожа, – ответил Мицунари, – но сейчас с ним Токугава.Едогими полуобернулась, нахмурив брови. Неосторожное проявление чувств грозило испортить маску белил на её лице.– Разве это не говорит о том, что я должна ещё более спешить?– Я бы посоветовал обождать, госпожа, – отозвался Мицунари. – Вероятно, мой господин Хидееси захочет поговорить с вами наедине.– А ты хитёр, полицейский. Но хитрость, я полагаю, – часть твоей профессии. – Едогими остановила взгляд на своей сопернице. – А она? Мой господин не собирается поговорить наедине с нею?– Нет, госпожа. С этой стороны вам опасаться нечего.– Принц Иеясу вышел, – прошептал Норихаза.Иеясу медленно вышел из опочивальни квамбаку, задержавшись в дверях. Его сыновья двинулись вперёд, готовые прийти на помощь по первому сигналу. Принц поклонился Едогими.– Госпожа Едогими, вы поймёте, как тяжело на сердце у меня сегодня. Во всей истории Японии не было такого несчастья, как сейчас.Ноздри Едогими затрепетали. «Боится ли она его? – подумал Мицунари. – Или здесь нечто большее? Генерал Токугава был известным развратником. А Едогими – прекраснейшая женщина в стране. Странно, что их отношения никогда не шли дальше обмена взглядами. Впрочем, ничего странного, пока Хидееси жил и правил страной. Но со смертью Хидееси…»– Не сомневаюсь, господин Иеясу, что мой господин Хидееси соблаговолил высказать вам последние советы и рекомендации.– Да, это так, госпожа Едогими. – Иеясу возвысил голос, чтобы все в комнате услышали его. – Мой господин Хидееси возложил на мои плечи ответственное бремя. – Он положил руку на голову Хидеери. – Он знает опасности меньшинства, риск возобновления междоусобных войн, которые обескровливали Японию пять столетий. Этого не должно случиться. Мой господин Хидееси не может допустить этого. И поэтому он сказал мне: «Я вручаю тебе судьбу страны, Иеясу, и верю, что ты приложишь все усилия, чтобы править ею хорошо. Мой сын Хидеери ещё молод. Я прошу тебя присмотреть за ним. Я предоставляю тебе решать, будет ли он моим преемником или нет, когда вырастет». Часть II. ВОИН Глава 1. Серый туман, серое небо, серая Вселенная. Потому что пришёл рассвет. Ещё один рассвет, несущий конец ещё одной ночи. Прошлая ночь выдалась ясной – Уилл помнил звезды, казавшиеся такими близкими, что их можно было достать рукой, сорвать с небес и сунуть в карманы, чтобы хоть чуть-чуть согреться, отогнать холод, чтобы сопротивляться холодным пальцам смерти. Но сегодняшний рассвет принёс с собой туман. Его инстинкты, его давно позабытое знание моря говорили ему, что это что-то означает. Туман, ползущий по поверхности моря… Но он слишком ослабел, чтобы задуматься над этим фактом, слишком истощились его тело и дух, чтобы попытаться вспомнить, попытаться вычислить… Попытаться сделать что-нибудь.И всё же всё вокруг было серым, наступал рассвет, и он снова должен заставить себя выйти на палубу. Сколько таких рассветов ему пришлось уже встретить, карабкаясь из последних сил на мостик!Попытка сесть заняла целую вечность. Он не чувствовал никакой боли, кроме нытья в пустом животе. В пустом животе и в голове. Голова кружилась так, что это причиняло тупую физическую боль. Странным местом была его голова – теперь. Местом мечтаний и кошмаров, но и хороших вещей. Местом, настолько занятым памятью, что иногда было трудно отличить воспоминания от действительности. Прошлую ночь, например, он провёл с Мэри. Не с той Мэри, которую он помнил. Эта Мэри была девушкой его мечты – высокая, сильная, с большой грудью и широкими бёдрами, сгоравшая от желания давать, а не только принимать. Эту ночь он запомнил надолго. Только, протянув руку к ней, он упал лицом вниз и не смог от слабости даже перевернуться на спину.Он лежал, уткнувшись лицом в пол. Медленно-медленно он поднялся на четвереньки. Как пробирает до костей эта сырость! Казалось, она сидит уже внутри костей. Он медленно протёр глаза. Каждое его движение было слишком медленным. Так он и проспал на палубе. Слишком долго ему бы пришлось опускаться вниз и чересчур долго – подниматься обратно по лестнице, если бы ночью возникла такая необходимость.Но его разум был ещё и бесконечным судилищем – с каждым рассветом, когда он чувствовал себя лучше всего. Где, когда, как впервые отвернулась от них фортуна? Смерть Жака Маху… Боже, это было почти два года назад. Они пристали к островам Кап-Верде, чтобы запастись свежим мясом. И взяли на борт не только мясо. Какая-то лихорадка, уничтожившая слишком много людей и среди них – командующего, оставила их выполнять поспешные решения Симона де Кордеса.И всё же это было предсмертным желанием Маху, чтобы они направились к мысу Лопес на юго-западном побережье Африки. Он бывал там раньше, помнил хорошую стоянку для кораблей и свежую пищу для команды. Бедный Жак Маху! Конечно же, он уже бредил. Мыс Лопес обернулся катастрофой – туземцы попытались заманить их в засаду, и снова там была лихорадка. Потом Аннабон. Португальский остров лежал всего лишь в дневном переходе от побережья Африки, и там по крайней мере они наверняка могли получить продовольствие. Анна-бон был первым из решений Симона де Кордеса. И захватили его довольно легко – португальцы и их жены-туземки предпочли оставить город и сбежать в лес вместо сопротивления сильному флоту. А Кордесу этого показалось мало – надо было ему снаряжать экспедицию в лес для преследования ненавистных папистов, и все только для того, чтобы снова попасть в засаду и потерять девять человек и среди них – беднягу Тома Спринга. В отместку голландцы сожгли город. Уиллу казалось, что это пляшущее на востоке зарево будет преследовать его до конца жизни. Без продовольствия, без жилищ, в преддверии зимы поселение было обречено. Это было даже не пиратство. Это было бессмысленное убийство.С того дня экспедиция, которую уже преследовали неудачи, обернулась полной катастрофой. Они пересекли Южную Атлантику, всё время борясь с противными ветрами, и всё же умудрились достичь Магелланова пролива до наступления зимы. Здесь ветры стали попутными. Два-три дня, и они были бы в Южном море. Люди так изголодались, что стали есть кожу со своих башмаков, – лучше голод, чем оставаться на зиму в проливе. Потому что уже через неделю повалил снег и корабли вмёрзли в лёд. Они проторчали на Пингвиньем острове с апреля по октябрь, продуваемые насквозь ледяными ветрами, не менее голодные, чем раньше, отбивая атаки диких индейцев, ссорясь друг с другом и умирая. Только смерть оставалась постоянной, неизбежной, неменяющейся.И всё же погода изменилась. С приходом весны они снова отправились в путь с какой-то долей надежды – и попали в ужасающий шторм в дальнем конце пролива, и корабли разметало уже окончательно. У них хватило сообразительности заранее назначить место встречи на побережье Южной Америки, на сорок шестой широте. Но лишь два корабля – «Хооп» и «Лиф-де» – пришли туда. Что случилось с остальными – «Гелоофом» и «Троу»? Об этом знал лишь Господь Бог, если ещё интересовался ими. Американские туземцы, так странно названные индейцами, рассказали, что «Блийде Боодшап» был захвачен и таким образом все побережье узнало о близости голландцев. Но к тому времени это уже не имело никакого значения. Потому что в тот момент Симон де Кордес был уже мёртв – он погиб во время нападения на остров Моха в непрекращающейся охоте за продовольствием. И к тому моменту был мёртв Том Адамс. Он погиб вместе с двадцатью другими моряками в индейской засаде, пока остальные в бессильной ярости наблюдали за происходящим с палуб кораблей. Он думал, что никакое несчастье уже не будет для них страшным. Они с Томом не были так близки, как бывают некоторые братья. Том не одобрял его дружбы с Марло и в последние годы считал его слишком замкнутым и необщительным. Он проводил больше времени с Тимом Шоттеном, И всё же он следовал за старшим братом из путешествия в путешествие, полностью доверяя ему. Лишь для того, чтобы быть разорванным в клочья дикарями, недостойными называться людьми.Он, конечно, был слишком сражён горем, чтобы сказать своё слово на том незабываемом совете в громадной кают-компании «Хоопа», когда два корабля нашли наконец друг друга у острова Санта-Мария в двадцати милях от побережья Перу. Восемь человек собрались тогда в помещении, представляя остальных – пятьдесят четыре члена команд с двух кораблей. Пятьдесят четыре из четырёхсот девяноста одного, отплывших из Роттердама. Такова была цена, заплаченная за перец.Они сидели за длинным столом друг против друга – два новых капитана, Макс Худкопе и Якоб Квакернек, два помощника – Деррик Герритсон и Гильберт де Коннинг, два представителя фирмы – Ян ван Оватер и Мельхиор Зандвоорт и два оставшихся в живых штурмана – Тим Шоттен и Уилл Адамс. И они обсуждали не проекты спасения своих жизней – это казалось уже невозможным, – а размышляли, как бы закончить их наименее ужасным способом.И они решили продолжить свой путь. Куда? Через океан, конечно. О том, чтобы повернуть назад, не могло быть и речи: ни один человек на кораблях не захотел бы снова пройти мимо мыса Горн. Ява? Слишком слабы, чтобы драться с португальцами, и даже для того, чтобы загрузиться перцем. Это в случае, если Ява согласится торговать. Герритсон рассказал о месте под названием «Кипангу» – островном государстве у побережья Китая. Он бывал уже на Островах пряностей, ходил мимо мыса Горн и путешествовал на китайской джонке, которая разбилась у южной оконечности этого легендарного места. Кипангу и Китай находились в постоянной войне друг с другом, и тем не менее раненые моряки нашли там приют и пропитание и в конце концов возвратились на Яву в предоставленной им джонке. В Кипангу, по словам Герритсона, нашли бы убежище.А что ещё? Что из их мечтаний сбудется? Больше других об этом думал Уилл Адамс. Мечта о богатстве, конечно. О славе. Потому что человеку, который смог провести голландский флот на другой конец земли и обратно, уже не нужно будет заботиться о поддержании своей репутации. О чём же ещё? Герритсон называл имена, которых он не слышал со смерти Кита. Китай. Легендарный Пекин. Великий Хан. Кипангу? Марло ничего не знал о Кипангу. Так же, как Герритсон не слыхал о Зенократе. Потому что её не существовало. Так что, Уилл Адамс, признайся: ты проплыл полмира, видел смерть четырёхсот человек, и все из-за любви к плоду воображения другого человека. Может ли кто-нибудь быть столь честным? Или столь сумасшедшим? Но разве мог он отрицать это? Мог ли он, положа руку на сердце, сказать, что ему нужно было что-то ещё? Разве он не забыл бы обо всём – о славе, о богатстве, о своей родине, если бы смог обрести здесь такую любовь, какую описывал Марло?Кипангу был недалеко от Китая. Этого было достаточно, оставалось только добраться туда. Пересечь шесть тысяч миль штормового океана в уже текущих и гниющих кораблях, с экипажем, которого едва хватало для того, чтобы управляться с парусами, не говоря уже о пушках.Они думали сжечь один корабль и перебраться всем на другой. Но решили не делать этого – Худкопе не захотел жечь «Хооп», а Квакернек не захотел жечь «Лифде». Упрямство всегда было достаточным условием для катастрофы. Они шумно поспорили и расстались врагами. Худкопе ругался на Уилла, Уилл выругал Худкопе, в результате чего штурманы поменялись кораблями – Уилл перешёл на «Лифде» к Квакернеку, а Тим – на «Хооп» к Худкопе. Тим предлагал сжечь оба корабля, высадиться на берег и стать пиратами. Но у остальных ещё звучали в ушах предсмертные крики Питера Беннингена и Тома Адамса, и предложение было отвергнуто. Итак, они отплыли.Казалось, прошла целая вечность, прежде чем ему удалось добраться до люка и взглянуть вниз на брошенный всеми румпель. Но канаты были ещё целы, и деревянный брус поворачивался, вися на них. Ветер оставался попутным со времени великого шторма. Как будто это имело теперь какое-то значение! Он дул с юго-востока, следовательно, гнал их вперёд и вперёд на северо-запад. Уилл взял судовой журнал, открыл его, пытаясь сосредоточиться на нацарапанных цифрах. Это заняло у него несколько секунд – осознать то, что было перед его глазами. Потому что цифры тоже были бессмысленными. Если судить по карте, то Кипангу лежал на тридцать втором градусе северной широты. Он прочитал эти показания на своей астролябии ещё несколько дней назад, но земли всё не было. Ах да, на горизонте как-то показался остров. Но это был всего лишь маленький островок, маленький и совершенно голый. И всё же он пристал бы к острову, попытался бы найти свежую воду, если бы у него хватило сил в одиночку изменить курс, работать в одиночку с парусами, а потом бросить и поднять якорь. Но он не смог сделать это, и «Лифде» оставалось только бороздить носом океан, двигаясь вперёд и вперёд, покуда он не заберётся в Арктику и не вмёрзнет в лёд. Как получится здорово, если, не найдя прохода из Европы на Восток при движении на восток вокруг северного мыса, он вернётся в Европу, двигаясь на запад тем же путём. Да, этим утром он что-то расфантазировался.Ухватившись за планшир, Мельхиор Зандвоорт с трудом поднялся на ноги, потревоженный шагами Уилла. Он тоже спал на юте, оставаясь поближе к Уиллу. Они оказались наиболее живучими из всей команды. Де Коннинг, ван Оватер и ещё пара человек могли, пожалуй, двигаться, но только Мельхиор и Уилл рисковали выбраться на палубу. Как будто ещё оставались причины выбираться туда!Мельхиор медленно раздвинул подзорную трубу и осмотрел горизонт. Он проделывал это ежедневно. Потому что – кто знает? – может быть, в один прекрасный день там появится «Хооп», гордо следующий за ними в кильватере. Так думали голландцы, они были оптимистичны и менее опытны, чем он. На «Хоопе» появилась течь ещё до великого шторма. То же было, и на «Лифде», но здесь помпы ещё справлялись. «Хооп» же сидел слишком низко. Он вспомнил тот вечер – помахав, как всегда, Тиму Шоттену рукой, он отметил про себя, что корабль сильно осел в воду. А те волны были пустячными. Ветер уже начинал завывать в снастях, но до шторма было ещё далеко. Только чернеющий горизонт – чёрный, словно в полночь, куда ни глянь, – предвещал катастрофу. А «Хооп» уже сидел чересчур низко.– Ничего нет, Уилл. – Мельхиор Зандвоорт уронил руку с подзорной трубой и сам медленно опустился на палубу. Он был самым большим оптимистом из всех. Уилл думал даже, что Мельхиор был сильнее его. Кто бы мог подумать такое, глядя на этого тщедушного паренька. Но, наверное, ему требовалось меньше пищи для поддержания сил. Уилл вспомнил, как он сидел в тот вечер у себя в каюте, а Мельхиор, радостно крича, позвал его наверх. Ветер стих – неожиданно, даже удивительно. Но волны остались, огромные, набегающие с юго-востока, такие высокие, что огни «Хоопа» то и дело скрывались в пучине, чтобы через секунду вновь победно загореться на вершине следующей горы. Таких волн он в своей жизни ещё не видел и молил Бога, чтобы больше не увидеть. Потому что теперь он знал, что именно предвещают такие волны.Но тогда он был весел, как и Мельхиор, ушёл на свою койку с лёгким сердцем и проснулся только за час до рассвета, когда, казалось, настал конец света. Почему это моряки боятся пролива, когда за ним следует такое? Потому что в проливе всегда штормы, а в океане – только иногда? Но один раз за переход – это уж наверняка.И так их несло вперёд целых пять дней. На мачтах не осталось ни клочка материи, и всё же корабль мчался вперёд с такой скоростью, с какой Уиллу никогда до этого не приходилось плавать. Их несло сквозь кутерьму воля, дней и ночей – они не могли пошевелиться, поесть, поговорить, а иногда, казалось, и дышать. А в конце этого кошмара они остались одни. Поэтому Мельхиор каждый день обшаривал трубой горизонт в поисках паруса. Теперь только Мельхиор. Другие уже всё поняли, если ещё были способны что-то понимать: «Хооп» покоился на дне моря, его команда скалилась рядом обглоданных черепов, его мачты, облепленные ракушками и кораллами, подпирали толщу волн.Если могли ещё что-то понимать. Они знали уже тогда – те, другие, – что они обречены, и они предоставили решать свою судьбу одному-единственному человеку. У него не хватило мужества отказать им. Потому что над ним действительно висело проклятие. Том мёртв, а теперь и Тим. И почти четыреста пятьдесят других.Какая часть ответственности за это лежала на нём? Только его воля гнала их вперёд. Вперёд, вперёд и вперёд. Возможно, если бы де Кордес послушался его совета и прошёл пролив в прошлом апреле – в прошлом апреле, целый год назад! – этого можно было бы избежать. Или дойти до этого ещё быстрей. Конечно, он согласился с решением идти на Капингу. Он разделил ответственность за этот шаг с Дерриком Герритсоном, но бедный Деррик сейчас мёртв, погиб вместе с «Хоопом». Как и Тим. Тим всегда был против пересечения океана. Он испытал это однажды и не хотел повторения кошмара. Он сказал этодавным-давно, в ту ночь в портовой таверне, когда Марло подошёл к ним. Марло. Насколько он, с полётами своей бурной фантазии, нёс ответственность за происходящее? Поэт – человек, ничего не знавший о море, ничего о жизни, кроме тех нездоровых удовольствий, которые он мог найти в Лондоне и которые свели его в могилу, – но обладавший неизмеримой силы фантазией и заставлявший мечтать всех вокруг.Но даже Марло, несмотря на все его недостатки, не спасал его сейчас. Даже команда отвернулась от него. Его спасло только вмешательство Мельхиора и Квакернека. Когда де Коннинг, ван Оватер и остальные готовы были швырнуть его за борт, эти двое встали у них на пути. Мельхиор собирался просто умереть вместе с другом, если понадобится. Квакернек начал убеждать всех. «Как бы ни был виноват Уилл в нашем теперешнем положении, никто другой, кроме него, не сможет нас из него вызволить», – сказал тогда он. Квакернек спас ему жизнь.Шатаясь, он спустился по лестнице, нагнулся над бочкой для пресной воды. Теперь уже четыре таких стояло на палубе. Потому что иногда шёл дождь, иногда скапливалась роса. Недостаточно, чтобы набрать в чашку и отнести вниз, где лежали остальные – умирающие или уже мёртвые. Достаточно, чтобы смочить губы, проведя пальцем по краю бочки. Достаточно и для губ Мельхиора. Он должен отвести его вниз.Он и не думал идти на камбуз. Они забрасывали леску через борт, и иногда им удавалось поймать рыбу. Чтобы сразу же съесть её сырой, потому что задолго до этого у них кончились и топливо, и сила характера, не позволяющая набрасываться на пищу, пока она не сготовится. Но вчера они не поймали ничего. И сейчас он должен проверить лески. Проверить лески. Какая простая фраза. Для него она значила час бесконечной агонии, когда он будет заставлять свои мышцы работать, когда просмолённая верёвка будет врезаться в пальцы, когда голова будет кружиться, а кровь превращаться в воду.Он снова взобрался вверх по лестнице. Его ежедневная обязанность. Вниз по лестнице – это было достаточно просто, надо было только остановиться вовремя внизу, прерывая скольжение, – а потом снова вверх. Долгая песня – с трудом перехватываясь руками, отдыхая через две ступени, вцепившись в поручень и глотая ртом воздух, словно бы пробежал целую милю. А всё ради чего? Не проще ли бросить всё и умереть? Не проще ли было сделать это вчера? Неделю назад? Не лучше ли было умереть год назад?Мельхиор Зандвоорт стоял на коленях, привалившись спиной к планширу и зачарованно уставившись на мачту. Наверное, молился. Молился кому? Вверху ничего не было, кроме неба. И никогда не было. Всю свою жизнь они прожили, думая, что небеса защищают их. Теперь они так не думали. Но как быть с миллионами других, которые не поверят этому, пока не будет слишком поздно?А может быть, Мельхиор умер. Он уже долго не двигался.– Мельхиор? – прошептал Уилл. Мельхиор медленно повернулся к нему.– Уилл, – проговорил он, – скажи мне, что я ещё не ослеп. Скажи мне, Уилл.Уилл покачнулся, схватился за палубу полуюта и сел. Как он устал уже. Да, ведь он сегодня прошёл уже целых тридцать футов.– Эти фантазии у тебя от пустоты в желудке.– Фантазии? Такие?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27