А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Пора. Почти пора. Он увидел, как Магоме Кагею и его жена поднялись и поклонились дочери, затем Симадзу но-Таканаве и его супруге, после чего направились к выходу.Снова чайная церемония. Шум в комнате почти стих. Как не похоже на шумную попойку его первой свадьбы. Его первой свадьбы! Господи, зачем ещё думать об этом в такой момент? Ведь это навеки проклянёт его в глазах… кого или чего? Или всего?Он чувствовал рядом её тело, почти улавливал слухом её дыхание. Теперь они муж и жена. Нужно только немного потерпеть. Однажды он уже говорил себе это. Однажды.Тадатуне поднялся, улыбаясь, и поманил Уилла. Уилл встал, поклонился жене, своему приёмному отцу, роль которого играл сегодня Таканава, слугам и гостям и только потом вышел наружу к Тадатуне.– Я думал, Сикибу выйдет первой, – прошептал он.– Нет, Андзи Миура, сейчас нам нужно исполнить свой долг – они вышли на крыльцо. – Ты хочешь сказать, что мне придётся перейти в другой дом и оставить жену здесь? – изумился Уилл.– Все в своё время, Андзин Миура, все в своё время. Сейчас мы должны нанести визит твоим тестю и тёще, потому что это будет твоя последняя встреча с ними.– Что за чушь, Тадатуне? Они мне оба нравятся. И я вовсе не собираюсь отрывать Сикибу от её семьи.– Они больше не её семья, – серьёзно сказал Тадатуне. – Теперь она твоя жена, она стала частью тебя и хозяйкой твоего дома. Подумай хорошенько над этим, Уилл. Это очень серьёзный шаг для молодой девушки – сменить своих родных на совершенно другой круг родственников. Серьёзный шаг при любых обстоятельствах. Но в обычных условиях она, по крайней мере, попадёт в большую новую семью, которая защитит в случае чего её честь и убережёт её детей. Но у тебя, Андзин Миура, нет такой семьи. Ты – любимец самого Токугавы, и это величайшая единовременная честь, которой может удостоиться кто-либо в Японии. И тем не менее Токугава – это только один человек. Не имея поддержки родичей, человек может остаться в одиночестве, кто бы ему ни благоволил. Сикибу решилась на очень серьёзный и ответственный шаг, потому что теперь у неё тоже никого не осталось в мире, кроме её господина.Что я наделал, подумал Уилл. Такой поворот событий не приходил ему в голову. Остаться одному с Сикибу в этом мире войн и чести, крови и храбрости. Какая ответственность! Способен ли он взять её на себя?Он наблюдал за работой слуг Симадзу. Два подноса, использовавшиеся во время пира, вынесли на крыльцо и теперь нагружали рыбой, птицей, приправами, прежде чем поместить их в огромный сундук и снести в деревню, к подножью холма. Было также испечено пятьсот восемьдесят рисовых пирожков, которые сложили в лакированные коробочки и отправили следом. Потом шли дары, которые Уилл должен был лично преподнести тестю и тёще. Эти дары несли ещё семь человек, ибо они должны были соответствовать богатству и общественному положению Уилла. Там были меч и шёлковое кимоно для Магоме Кагею, шёлковый халат для Суоко, а также подарки многочисленным братьям и сёстрам Сикибу – все их с особой тщательностью выбирал сам Тадатуне. – У меня просто голова кругом идёт, – признался Уилл, когда они двинулись в путь вслед за носильщиками. – А что предстоит сейчас, Тадатуне?– Ну, сейчас состоится винная церемония с Магоме и его женой. Не волнуйся, Сикибу в это время предстоит проделать то же самое и вручить подарки моим родителям.– А сколько все это продлится? Тадатуне пожал плечами:– Может, час. А может быть, и больше.– И потом я возвращаюсь сюда? Тадатуне улыбнулся.– Несомненно. Но это ещё не всё, Андзин Миура. Потом тебе нужно будет дождаться ответного визита Магоме Кагею с женой.– Для новой винной церемонии?– Совершенно верно.– Боже мой, Тадатуне, когда же я останусь наедине со своей женой?– У тебя ещё целая жизнь, Андзин Миура, чтобы успеть побыть наедине с женой. Не будь нетерпеливым. Такое время наступит уже сегодня вечером.Целая жизнь для Сикибу, только для неё. Какой огромной стала комната – возвышение было устроено в дальнем конце от входной двери, да ещё две снятые внутренние стены; оно казалось даже дальше, чем был Иеясу в их первую встречу в Осаке.Но сегодня об Осаке думать нельзя. Она стояла на коленях, согнувшись и почти касаясь лбом пола. Краткий миг её всевластия миновал, она осталась наедине со своим господином.– Не становись на колени, Сикибу, – попросил он. – По крайней мере, передо мной.Она медленно выпрямилась, продолжая оставаться на коленях у циновки, на которой они уснут сегодня. На которой они завершат сегодняшние труды. На девушке было только белое шёлковое кимоно. Рядом на подносе – чашка сакэ. Она подняла на него глаза, чёрные бусинки на белом полотне лица. Само лицо абсолютно бесстрастно.Он медленно пересёк комнату. Невероятно, но сейчас он не испытывал желания. Он достаточно стар, чтобы быть её отцом, и он чувствовал себя отцом. Слова Тадатуне засели в его памяти.Она смотрела, как он подходил. – Могу я чем-нибудь услужить моему господину? – прошептала она. Голос её дрогнул. Всё-таки её безразличие объяснялось толщиной слоя белил на её лице.Он остановился у возвышения.– Я сам хочу послужить тебе, Сикибу. – Он взял чашку, поднёс к её губам. Её рука поднялась и накрыла его ладонь, но тут же вновь отдёрнулась. Она глотнула сакэ, не отрывая глаз от его лица.– Пусть мой господин только прикажет, – прошептала она. Только прикажет. Чего бы я ни захотел – от возвышенной любви до грязного порока, – Сикибу тотчас выполнит всё. Моя девочка-невеста.Он покачал головой.– Я уже приказывал, не подозревая об этом. Я не хотел, чтобы всё получилось вот так, Сикибу.Она не отрывала от него глаз. Он закусил губу, взял чашку, отпил глоток вина. Если когда ему и требовалось вино, так это сейчас.– Значит, я не нравлюсь вам, мой господин?– Не нравишься? Да ты просто подарок небес, Сикибу. Я имел в виду, что в моей стране человек по крайней мере сам может делать предложение.– Зачем, мой господин?– Ну, потому что, если он разумный человек, он сможет увидеть – хочет ли этого его будущая жена.– И его будут интересовать её желания, мой господин?– У простых людей – да. Если же речь идёт о богатстве или знатности, то нет.– А я не принесла вам ничего, мой господин. Я – всего лишь одинокое существо.– Нет, – сказал он, вставая на колени рядом. – Ты отдаёшь мне себя. Хочешь ли ты этого сама, Сикибу?– Хочу, мой господин.Он взял её за руки, обнажив их из рукавов кимоно. Такие маленькие, такие изящные. Вот теперь его сердце забилось вовсю. Потому что в конце концов здесь его ждала тайна. Её руки – и больше ничего до сих пор.– Ты снилась мне, Сикибу.Ложь? Нет, не совсем. Она действительно снилась ему. Иногда.– Вы мне тоже, мой господин. – Но я не знаю обычаев Японии, Сикибу. Даже спустя два года я всего лишь чужестранец. Я хочу, чтобы моя жена приняла обычай моей страны, а я готов следовать традициям её родины.– Только прикажите, мой господин.Но она продолжала внимательно следить за ним. Что нового и странного, а может быть, и страшного принесёт он ей? Кимоно на её груди стало вздыматься и опадать чуть скорее. Что укрыто под ним? Какая красота? Какое сокровище? А он лишь коснулся её руки.Он тронул её подбородок, и она моргнула. Он взял подбородок в ладонь и услышал, как она судорожно вздохнула. Наверное, она подумала, что он хочет её задушить. Он поднял её лицо. Глаза её расширились, зрачки увеличились. Но она подчинится. Подчинится любому его желанию, потому что её учили именно этому.Его губы коснулись её губ. Её глаза были в дюйме от него, ещё более расширившиеся, не отрывающие от него взгляда. Он провёл губами по её губам, вдыхая её дыхание, почувствовал, как открываются её губы под давлением его языка, и тут же отдёрнул его – её зубы были черны.Сикибу смотрела на него, еле заметная складка прорезала белую краску между бровей.– Мой господин? – прошептала она.– Зачем ты зачернила зубы?– Потому что я замужем, мой господин. Это знак моей верности. Завтра я выбрею брови.– Выбреешь свои… То, что я сделал сейчас, тебе нравится?– Я здесь для того, чтобы доставить удовольствие вам, мой господин.– Нет, – сказал он. – Я хочу, чтобы удовольствие было взаимным. Сикибу, я хочу, чтобы ты вымыла лицо, удалила с него всю краску и вернула природный цвет зубам. Ты можешь сделать это для меня?Всё тот же немигающий взгляд.– Я сделаю всё, что вы пожелаете, мой господин. Но зубы… Боюсь, что я не смогу вычистить их добела.– И всё-таки сделай всё, что сможешь. Давай же, Сикибу, я прошу тебя.– Да, мой господин. – Она нагнулась над сосудом с водой. Она стояла на коленях спиной к нему, её тело – частица жизни в огромной пустой комнате. Его. Эта мысль приходила снова и снова. Его. Абсолютно. Понимание этого скользнуло из разума куда-то в утробу и вернулось, вытащив с собой те тайные греховные мечтания, которые всегда прятались там, в глубине. Его.Он положил ладони ей на бёдра, потом двинул их вперёд и вверх. Под шёлком были маленькие, заполняющие руку, остроконечные бугорки плоти. Под шёлком.Его пальцы распустили её пояс, раздвинули кимоно. Она по-прежнему плескала водой себе в лицо. Она дрожала? От холодной воды или от того, что его пальцы скользнули внутрь – коснулись твёрдого живота, перешли на бёдра, спустились, двинулись внутрь, в джунгли и врата, в темницу и рай.– Моё лицо чисто, мой господин, – шепнула она. – И влажно.Его руки двинулись назад, за спину, увлекая за собой кимоно. Он отодвинулся, забрав кимоно. Она поднялась на ноги, по-прежнему стоя спиной, сошла с возвышения к полке с полотенцами, тщательно вытерлась и, поколебавшись, обернулась к нему. Она вдохнула, приподняв грудь и втянув живот, – наверное, намеренно. Распущенные волосы струились по её плечам, под их прядями прятались твёрдые соски. А ниже таинственной тенистой рощицы – изящные ножки, не длинные и несильные, но очаровательно девичьи. Красоты Едогими здесь, конечно, нет, нет захватывающий дух женственности Магдалины. Но была здесь бесконечная нежность, мягкость, каких он никогда не знал. И эта девочка была его женой.– Иди сюда, – сказал он. Она опустилась рядом. И посмотрела через его плечо на изображение божества. Потом поклонилась до земли и дважды негромко хлопнула в ладоши.– Зачем ты это делаешь, Сикибу?– Чтобы призвать ками этой иконы, мой господин. Чтобы я могла просить его о покровительстве.– Ты боишься меня, Сикибу?– Нет, мой господин. Нет, если в моих силах доставить вам удовольствие.– Ты уже закончила с молитвой?– Да, мой господин.– Тогда мне нужен твой язык.Поколебавшись, она приоткрыла рот и, помедлив, высунула язык – чтобы он мог его поцеловать, пососать, подразнить своим собственным. Теперь она наверняка дрожала, но по-прежнему не двигалась. – В Японии, – сказал он, – мужчины и женщины не целуют друг друга в губы. Почему?Она молчала, не мигая, смотрела на него.– Разве это не возбуждает, Сикибу?– Да, мой господин.Он вздохнул. Она не будет сопротивляться, даже его мыслям. И тут его охватило отчаяние. Господи, это и есть мужская сила? Или у него в кишках всё-таки прятался дьявол? Ведь она на самом деле прекрасна. В этом нет никаких сомнений. Прекрасный ребёнок, а он как раз в том возрасте, когда пора ценить юность и невинность. И всё же он не мог взять то, что она столь послушно намеревалась отдать, без страха или злобы, без спешки или неохоты.– У моего господина снова пробудилось желание? – спросила она. Она ничего не понимала – он выбрал её в жёны, проехал почти всю Японию, чтобы взять её, а теперь она видит борьбу чувств в его глазах, наверное, даже чувствует гнев, излучаемый его телом.– Нет, – сказал он. – Не сейчас. Ляг, Сикибу. На спину. Разбросай руки и ноги так широко, как сможешь.Она повиновалась без единого вопроса. И перед ним оказалось то, чего он всегда так хотел. Сдавшаяся женственность. Сдавшееся девичество. Девушка, стремящаяся превратиться в женщину, у его ног, его. Он может делать с ней всё, что захочет.Смотрит на него тревожным, внимательным взглядом, хочет только предвосхитить его желания. Доставить удовольствие.Боже милостивый, думал он, что со мной происходит? Почему я взмок? Почему я вновь погружаюсь в мечты? Почему мне хочется ударить её, пнуть её ногой, царапать, кусать её? Неужели не бывает любви без рабства? Где же тогда нежные слова любви, ласки, легчайшие прикосновения, – если всё это правда? Неужели оболочка религии, религиозный барьер необходимы для защиты здоровья и силы?Он опустился на колени меж её ног, чтобы взять свою невесту. Глава 4. Галера ткнулась носом в песок, гребцы вскочили, чтобы вытащить её на берег; подальше от волн. Уилл Адамс тоже навалился плечом на корму, помогая усилиям остальных, а Кейко на носу подавал им команды своим резким высоким голосом. Да, они были отличным экипажем, слаженным. И они верили своему господину, Андзину Миуре. Он командовал ими и работал вместе с ними. Кроме того, в море с ним не сравнится никто.Жарко. Солнце висело прямо над домом, заставляя воду залива нестерпимо искриться. На другой стороне бухты чётко различались дома и то – настолько ясным был день. А у причала, на якоре, – его корабль «Усилие». Маленький гордый кораблик, конечно, ни в какое сравнение не идёт с тем, что строится сейчас на верфи. Строится этими людьми, а задуман и создан вот этим разумом. Как и все остальные, он был одет только в набедренную повязку, а кимоно, зашагав к дому, он перебросил через плечо. Он устал, но это была приятная усталость, усталость удовлетворения.– Мой господин – Кимура исполнил коутоу. Он со всей серьёзностью относился к своим обязанностям слуги и оделся в свой лучший наряд, несмотря на жару. – Добро пожаловать в Миуру.– Поднимись, Кимура. – Уилл похлопал его по плечу, шагая мимо. Японских формальностей он не мог придерживаться сколько-нибудь длительное время. Он направился к дому. Его сердце забилось быстрее? Да. Он с нетерпением ждал возвращения к своей собственности. Всей своей собственности.Ворота распахнулись, самурай поклонился:– Добро пожаловать в Миуру, мой господин.Внутри куча ребятишек – детей Кимуры и Кейко, самураев и крестьян – ожидала его, припав к земле в коутоу. Они видели, как галера пересекала залив. Здесь была и Асока, молодая служанка. Она лежала, обнажённая, поперёк бревна, покоящегося на двух врытых в землю кольях. Хотя кожа её была чиста, лицо её, полускрытое распущенными чёрными волосами, исказилось от прилившей крови и в не меньшей степени – от жалости к самой себе. Она повернула голову в сторону Уилла.– О Боже, – сказал Уилл. – Кто это сделал? – Девчонку привязали сюда по распоряжению госпожи Сикибу, мой господин, – ответил Кимура. – Но её наказание отложили до вашего возвращения.– Господи Боже, – повторил Уилл и взбежал по ступенькам. Кимура поспешил за ним:– В доме гости, мой господин Миура. Из Эдо. Голландцы – Мельхиор Зандвоорот и Якоб Квакернек.– Якоб? И Мельхиор? Где? – Они так часто обещали приехать! И надо же – приехать в такой момент.– Они ожидают вас, мой господин Миура, – ответил Кимура. Уилл взошёл по ступенькам на крыльцо, сбросил сандалии, позволив служанке обуть его в домашние тапочки. За её спиной в низком поклоне согнулась Сикибу. Сикибу – прекрасная. Сикибу – послушная. Он ощущал удовольствие, просто глядя на неё, – какое ощущает человек, вытащив из ножен отличный клинок или стоя на мостике прекрасного корабля и зная, что он мгновенно послушается руля, поплывёт туда, куда его направишь, с нужной тебе скоростью, был бы попутный ветер. Как она молода, как хрупка! И в то же время как сильна. Теперь он знал это. Ей приходилось уже демонстрировать ему свою силу.Но уже не Сикибу – смеющаяся. Смех исчез с замужеством. Теперь она была серьёзна, внимательна. Не только к его капризам, к его страсти касаться её языка своим, иногда опускаться на неё сверху во время занятий любовью, не упуская, правда, случая опробовать более японские и более разумные способы таких занятий. Но и потому, что она была достаточно умна и не могла не понять – их отношения не стали ещё браком. Они оставались любовниками, но слишком часто его мысли находились где-то в другом месте. И тем не менее она уже носила его ребёнка. Пока это не было заметно внешне, ведь её живот под кимоно туго перетягивала, по местному обычаю, полотняная лента. Но она уже знала и была так же заразительно счастлива, как и во всём, что касалось их обоих.Так чувствовал ли он угрызения совести, глядя на неё? Или он уже удовлетворил все свои желания, не находившие выхода все сорок лет его жизни? Он использовал её как продолжение самого себя, ища сначала искру женственности, отсутствовавшую в его первой жене, и потом удивляясь её неизменной уступчивости, её торжественной серьёзности. Вот уж действительно, быть женатым на Сикибу – значит жить в аду. Но в этом аду дьяволом был он. Он взял её за руку, обнял, приподняв в воздух. Она смотрела ему в глаза, подставив лицо для поцелуя, приоткрыв губы. Слуги ждали, наклонив головы. Они не понимали такого европейского приветствия. Возможно, они не хотели понимать его. Они считали его бесстыдным, как европеец посчитал бы бесстыдной церемонию омовения. Интересно, Сикибу тоже до сих пор считала его бесстыдным? Он коснулся языком её языка, сжал её руку. Наплевать на японские формальности.– Вода для купания готова, мой господин, – прошептала она.– Кимура сказал, что мои друзья здесь.– Да, мой господин, они ожидают вас.– Тогда я пойду к ним.– Но, мой господин… – Её руки лежали на его голых плечах. Она провела ими по его рукам, прежде чем отстраниться, и посмотрела на пот, оставшийся на ладонях.– Они мои старые друзья, Сикибу. Они видели меня и не таким грязным. Где они?– Во внутренней комнате, мой господин. – Она взглянула на низкий столик, где ждали бутылочка сакэ и чашка. Всегда, когда он возвращался с той стороны залива, они вместе выпивали по чашке.– Сейчас, Сикибу, – сказал он. – Я хотел бы узнать, что там с той девушкой.– Она украла, мой господин. Брошь.– И давно она вот так привязана?– С рассвета, мой господин.– Шесть часов?! Боже мой, по-моему, она уже понесла достаточное наказание.– Пока что она вообще не понесла никакого наказания, мой господин. Она ожидает вашего решения.– Тогда пусть её развяжут. – Сикибу – послушная. Гибкая тростинка со стеблем из стали. Её лицо оставалось бесстрастным, взгляд был все так же внимателен. Но намёк вполне ясен. Она хочет быть хозяйкой в своём новом доме. И он должен помнить об этом. Как всё-таки мало он знал этот народ! Он вздохнул.– Хорошо, Сикибу. Шесть ударов палкой.– Я сказала ей, что она получит пятьдесят, мой господин.– Пятьдесят? Боже, Сикибу!– Если бы её отдали под суд, мой господин, она бы рассталась с головой. Уилл заколебался. Как безмятежно её лицо, как хрупко тело, как послушны руки и ноги! И как твёрд характер.– Хорошо, – сказал он. – И закончи побыстрей.– Конечно, мой господин. Вы поможете мне?– Я должен встретиться с друзьями. – Он поспешил мимо неё, прошёл во внутреннюю комнату и застыл в удивлении, Якоб и Мельхиор, одетые в европейское платье, сидели на циновке, попивая сакэ. Выглядели они так же неуклюже, как и в их последнюю встречу. Завидев его, они вскочили.– Уилл! – закричал Якоб. – Боже мой, ты выглядишь настоящим Самсоном!– Точно, – подтвердил Мельхиор. – Тебе идёт быть японцем, Уилл. Вернее, Андзин Миура.Уилл обнял обоих одновременно.– Мне кажется, вы просто ревнуете, друзья мои.– Да, действительно, – согласился Якоб. – Нас провела сюда твоя жена. Очень красивая молодая женщина.– Благодарю тебя. Вы, конечно же, не откажетесь пообедать со мной. А может, останетесь погостить? Мне столько нужно обсудить с вами! И ещё больше – показать вам. Вы поедете со мной на ту сторону залива, посмотрите корабль, который я строю. Он почти готов к спуску на воду.Со двора донёсся удар палкой, за ним другой. Гости повернули головы на звук, но тут же забыли о нём.– Мы слышали о твоих проектах, – сказал Якоб. – И желаем удачи. И пообедаем с тобой с удовольствием, Уилл. Но мы должны отправиться в дорогу завтра утром. Мы отплываем из Нагасаки через неделю.– Отплываете? – Уилл изумлённо уставился на них, потом нахмурился и сел на циновку. Бутылка сакэ была пуста, И он хлопнул в ладоши. – Объясните, что это значит.Вопль агонии нарушил ритмичные звуки ударов палки. Боже мой, подумал Уилл. Я весь взмок, а моё орудие, похоже, сделано из железа. А Сикибу? Её лицо будет таким же бесстрастным, как всегда.Оба голландца тоже сели. Уилл налил сакэ Мельхиору, Мельхиор – Якобу, а Якоб – Уиллу. В этом они все превратились в японцев.– Дело вот в чём, Уилл, – начал Якоб. – Принц разрешил нам покинуть Японию. Больше того, он настаивает на этом. – Он говорил об этом больше года назад. Я думал, он отложил этот проект. Мельхиор покачал головой:– Принц хочет, чтобы мы доставили в Голландию письмо. Он крайне недоволен португальцами. Уже несколько лет они не присылали кораблей, а священники настраивают людей против него. Хуже того – говорят, они стали желанными гостями в Осаке, у этого мальчишки Хидеери.– Это рассердило принца, – объяснил Якоб. – В то же время он понимает, что торговля с Европой выгодна для его народа. Поэтому он обратился к нам. Именно поэтому мы пришли сюда, Уилл.– Он просил что-нибудь передать мне?– Нет, ничего. Ты слишком дорог для него, Уилл. И слишком важен. Об этом хорошо известно в Эдо. А ревнуем не только мы – хочу, чтобы ты знал это, Уилл. Но мне пришло в голову, что ты захочешь передать письмо в Англию.– Да, – сказал Уилл. – Конечно, я напишу письмо. По крайней мере, мастеру Диггинсу. Здесь хватит рынка и для английских кораблей.Голландцы переглянулись:– Мы имели в виду госпожу Адамс.Уилл подлил сакэ. Боже милостивый, подумал он, неужели я так основательно позабыл мою жену, мою дочь? Но у меня есть жена, она ждёт во дворе. Самый очаровательный ребёнок на свете. Не была ли когда-то и Мэри для него самым очаровательным ребёнком? И не оставалась ли Деливеранс до сих пор таким ребёнком? Деливеранс сейчас молодая девушка, ей лет пятнадцать. Наверное, ростом она пошла в отца, а волей, конечно, в мать.Удары во дворе стихли, и единственным звуком было всхлипывание девушки.– Конечно, я напишу и Мэри, – сказал он.
О чём ты пишешь жене, которая больше не существует для тебя? Пишешь «дорогая жена», потому что именно так и положено писать в письме. А дальше сидишь и грызёшь перо. Потому что слишком долго ты не писал по-английски, и слова, да и сами буквы, кажутся тебе странными и чужими.О чём ты пишешь матери своего ребёнка, когда другой ребёнок ожидает тебя за стеной – ребёнок других родителей, но в чреве её зреет твоё собственное семя. Писать – значило снова войти в тот грешный мир, который он оставил за плечами. Мир гнусности и страха, мир преступлений и наказаний. А в этом мире ему бояться, значит, нечего? Нечего – самураю, следующему за золотым веером. Даже месть Тоетоми не достанет его здесь.Тихий шорох вернул его к действительности. В дверях стоял Мельхиор Зандвоорт, завернувшись в спальное кимоно.– Заходи, Мельхиор. Заходи. Это очень трудная штука.– Я тоже так думаю. – Мельхиор уселся перед ним. – Хочешь, я объясню им всё?– Нет, – ответил Уилл. – Объяснять тут нечего. Во всяком случае, невозможно объяснить это ей. Я просто говорил себе, что она исчезла. Навеки. Я до сих пор говорю это себе. Это будет письмо с того света. Нас наверняка считают мёртвыми, и она наверняка вышла снова замуж. Возможно, мне лучше вообще не писать. И всё же… Я хочу, чтобы она, и все мои друзья, и даже враги в Англии – чтобы все знали, что моя жизнь не закончилась поражением.– Я передам им это, Уилл, – пообещал Мельхиор.– Я не сомневаюсь в тебе, Мельхиор; но поймут ли они? Что они знают о Японии – там, в Лаймхаузе? И даже в Уайтхолле. Захотят ли они узнать что-то о том, чего никогда не поймут?Он начал писать, быстро и ожесточённо.– Так о чём же ты пишешь?– Я пишу о нашем путешествии, – ответил Уилл. – Я думаю, это верней всего. Это, может быть, пригодится тем, кто последует за нами.Теперь его перо летало по бумаге. Наверное, ему всегда хотелось вспомнить о своём путешествии, о последних событиях той, другой, давно ушедшей жизни. О смерти Уилла Адамса и всех его товарищей. О событиях, которые привели к рождению Андзина Миуры, хатамото в сегунате Токугавы.А после этого рождения? Он писал о Японии, о виденных им чудесах, о чудесах, о которых он слышал. Но не о людях. Мэри Адамс люди не интересовали.Чем же закончить? Он скажет, как мечтает вернуться домой, как видит их каждую ночь во сне, но возвращению его препятствуют сами японцы. Ведь чего стоит ложь в письме с того света? Это долг умерших – успокоить живущих. Да и Иеясу не хочет же его отпускать – сейчас, по крайней мере.– Ну что, легче пошло? – спросил Мельхиор. – Все мы в душе лицемеры. – Уилл подписался. – Ну вот, готово. Счастливого пути, Мельхиор. Я пытаюсь убедить себя, что хотел бы отправиться с тобой.– Но это место вошло в твою плоть и кровь, – продолжил его мысль Мельхиор. – Я и сам не больше твоего уверен, что хотел бы уехать. Только Якоб в восторге от перспективы возвращения домой. Наверное, он единственный из всех вас, кто остался здесь самим собой.– Наверное. А ты счастлив в Эдо?– У меня есть женщина, есть доход, назначенный мне принцем. Мне здесь значительно лучше живётся, чем когда-либо в Роттердаме или в море. Эдо с каждым днём разрастается, становится всё оживлённей. В нём бурлит жизнь – такого я не видел ещё ни в одном городе. Он стал чудом, привлекающим внимание всей страны. Люди приезжают посмотреть Эдо, как паломники приезжают на поклонение в Нару. Твой принц стал почти что монархом с тех пор, как принял титул сегуна, – Мельхиор смотрел, как Уилл сворачивает письмо. – Его даже посещают даймио из Осаки. Говорят, что Исида Норихаза, сын его самого заклятого врага, этим летом живёт в Эдо.Уилл вскинул голову:– Норихаза в Эдо? Мельхиор кивнул.– Ему отвели дворец в южной части города.– Ты приехал, чтобы сказать мне это?Боже, как бьётся сердце в его груди. Создание Едогими. Любовница Норихазы. Пинто Магдалина.– Нет. Я приехал сюда, чтобы не говорить тебе этого. Одному Богу известно, что это на меня нашло. Однако, Уилл, я вижу – ты всё-таки несчастлив, несмотря на богатство и красоту, окружающую тебя. Твои мысли где-то далеко. Мне кажется, ты не прав, Уилл. Я думаю, ты найдёшь счастье только здесь и больше нигде в мире. Я думаю, дай шанс этой малышке, спящей в твоей постели, и она будет любить тебя так, как ни одна женщина не любила мужчину до того. Поэтому мне пришло в голову, когда я наблюдал за тобой, пишущим письмо своей жене, – лучше выкинуть её из головы. Если сможешь.Пинто Магдалина. Девушка с длинными ногами и высокой грудью, с проблеском рыжины в волосах и непередаваемо прекрасным лицом. Девушка, смотревшая на него так бесстрастно и холодно, и в то же время – кипящая под маской равнодушия, как те вулканы, которыми напичкана эта страна. Создание Едогими. Женщина Норихазы.– Ты понимаешь, как это будет опасно? – спросил Мельхиор. Уилл медленно повернул голову. – Или, наверное, это не имеет для тебя никакого значения, ты же теперь самурай?Уилл встал, вручил ему письмо.– Это для Мэри, а мастеру Диггинсу я напишу завтра утром.Он смотрел им вслед, стоя в воротах дома, пока всадники не превратились в мелькающие вдали точки.– Мой господин опечален. – Кимура встал рядом, руки засунуты в рукава кимоно. – Он хотел бы отправиться вместе с друзьями.Уилл взглянул на него. Его всегда удивляло, как Кимуре удавалось точно угадать, что происходит в его душе. Точнее, как мало было вещей, о которых он не мог догадаться.– Нет, Кимура. Здесь я более счастлив, чем в Англии. – Он повернулся, медленно пошёл через двор к дому. За спиной раздался лёгкий стук захлопнувшихся ворот. А справа стояли те самые козлы, теперь уже пустые. Но такие памятные.– Девушка заслужила этого, мой господин, – сказал Кимура. Он поднялся на крыльцо. Здесь стояла, низко кланяясь, Айя. Асоку на сегодня освободили от работы. Чем же она сегодня занималась? Лежала, наверное, на животе, пытаясь забыть о пылающей от боли спине. И она не затаит злобы на свою хозяйку или хозяина. С ней поступили так, как она сама ожидала, как требовал того обычай.– Кейко приготовил галеру, мой господин, – напомнил Кимура.– Скажи ему, чтобы вытащил её на берег, Кимура. Сегодня я не поеду в Ито.Он вошёл в дом. Сикибу уже ждала его, стоя на коленях. Сегодня на ней было его любимое голубое кимоно, распущенные волосы стекали по плечам и спине. Тело под этим кимоно выглядело также по-прежнему. Она ещё сможет ублажать его. Её далее расстроило его вчерашнее невнимание к ней – это было очевидно. Она всё так же очаровывала его. Может быть, даже больше с тех пор, как он узнал о её непреклонном характере. Что там сказал Мельхиор? «Эта малышка, если дать ей шанс, будет любить тебя так, как ни одна женщина не любила мужчину до того». Но она вдруг перестала быть маленькой девочкой, вот в чём загвоздка.– Мой господин не поедет сегодня в Ито? – Её тон, её глаза насторожены. Всегда насторожены.– Сегодня нет.Но разве это не должно прибавить ей привлекательности? Девочка, малышка может только доставить удовольствие своим телом. Женщина же, сохраняя физическую привлекательность, может сравняться с мужчиной характером и силой ума. Если захочет. И если мужчина сможет постичь её характер и ум.– Значит, мой господин устроил сегодня праздник? – Она была озадачена. И не зря. Это на него не похоже – насколько она узнала его характер за несколько месяцев супружества. Он был японцем до мозга костей в том, что касалось приверженности долгу. Может быть, он исполнял свой долг, даже держа её в объятиях. Хотя не совсем так. Она могла возбудить его и могла дать ему удовлетворение. И она хотела любить его. Если, конечно, он даст ей шанс. Чтобы их брак стал полноценным, нужно было только одно – чтобы он тоже любил её. И чтобы она знала, что он любит её.И он полюбит её, дайте время. В этом он не сомневался. Время на что? Чтобы забыть – или, вернее, правильно оценить характер, проявленный ею при наказании Асоки? Время, чтобы согласовать эту непреклонность с полным подчинением, высказываемым каждому его собственному капризу? Но уж, конечно, ему не нужно было времени, чтобы полюбить её тело.Он обнял её за плечи, поднял на ноги.– Да, любимая. Сегодня будет праздник. Праздник для тебя и для меня. Ты хочешь?Она улыбнулась. Улыбаясь, она превращалась в совершенно другого человека. Как странно, подумал он, я знал об этом когда-то давно и совсем позабыл.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27