А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Но сейчас он не смог бы прожевать его, как не смог бы даже сплюнуть. Рот его пересох.– Но разорвать перемирие, – произнёс Хидеери негромко, – значит, обречь моих сводных братьев на смерть.– И себя тоже, мой господин, – отозвался Юраку, – если удача будет не на нашей стороне. Иеясу наплюёт на все соглашение, если вы обстреляете его людей.– Разрывая перемирие сейчас, мой господин, – сказал Норихаза, – мы получим Андзина Миуру. Разве не говорят о нём, что он талисман Токугавы? Разве мы не добились убедительной победы, пока его не было? Разве не обрушилось пушечное ядро на эту башню, как только он вернулся?– Неужели вы верите в эту чепуху, мой господин Норихаза? – спросил Ода Юраку.– Я – нет, мой господин Юраку, но простые солдаты, несомненно, в это верят. Больше того – поговаривают, что сам Токугава в это верит. Он старый человек, мой господин принц, и, очевидно, не подвержен предрассудкам.Взгляд Хидеери вернулся к Уиллу. Пора, подумал тот. Англичанин в нём жаждал вскочить и сражаться за свою жизнь. Выхвати, по крайней мере, свой короткий меч, может, тебе удастся захватить большой, и умри сейчас. Не дожидаясь, пока они сами прирежут тебя.Но японец в нём требовал: сиди, как сидел, смотри на них с презрением. Если не можешь выиграть битву против столь многочисленных врагов, то подчинись неизбежному с холодным безразличием.– Я не могу, – сказал Хидеери. – Я не могу принять такое решение. – Вы не можете принять никакого решения, мой господин принц, – негромко произнесла Асаи Едогими. – Это ваш самый большой недостаток как правителя.Она стояла за спиной Уилла, и он чувствовал, как становятся дыбом волоски на его шее. Он поспешно последовал примеру даймио, служанок, самураев у входа и упал на пол в коутоу. Принцесса. Как аромат её духов наполнил комнату! Пятнадцать лет. Интересно, она одна?– О, поднимитесь, поднимитесь, – произнесла она презрительно. – Сядьте, господа. Почему вы склоняетесь перед простой женщиной?Они медленно выпрямились. Боже мой, подумал он, я чувствую её взгляд своей кожей.– Позволю себе напомнить госпоже матери, – произнёс Хидеери, – что это она решила вступить в переговоры с Токугавой.– Я решила, – подтвердила Едогими. – Я испугалась. Я всего лишь женщина, и когда ядро пробило крышу и чуть-чуть не попало в мою постель, я испугалась. И я поняла в тот момент, кто послал это ядро. Никто, кроме него, не мог бы послать это ядро. Человек этот – сам дьявол, господа. Но больше я не боюсь. Моя женственность отброшена за ненадобностью. Если вы не хотите быть мужчинами, то вместо вас мужчиной стану я. Мой господин Санада, я назначаю вас командующим войсками Тоетоми, и подчиняться вы будету только мне.– Моя госпожа принцесса, – Санада поклонился. – Не сомневайтесь, что я выполню свой долг, защищая ваше имя.– Надеюсь, – заметила Едогими.– А мои братья, госпожа мать? – воскликнул Хидеери. – Ваши сыновья?– Они увидели свет лишь для того, чтобы служить вам, мой господин принц. Только для этого. Мне доставляло удовольствие вынашивать их, растить их для этой цели. Я надеялась, я молилась, чтобы мы заключили перемирие с Токугавой на этот сезон. Принц не может жить вечно. Даже принц. Я надеялась дождаться этого и потом иметь дело только с его сыном. Но если так не получается, мы будем сражаться, как и предлагает господин Санада. Изо всех сил. У нас здесь в заложниках сам дьявол, злой дух, постоянно стоящий за плечом принца. Его нужно уничтожить.Уилл обернулся, ногой отшвырнув столик, его левая рука опрокинула служанку на спину, тарелка со снедью отлетела всторону. Всё-таки англичанин взял верх. Но он замер, оставаясь на коленях, не в силах оторвать взгляд от четырёх женщин. Четырёх женщин. Асаи Едогими в белом кимоно, ничуть не изменившаяся за пятнадцать лет. По правую руку от неё – Асаи Дзекоин, гнев на её лице виднелся даже сквозь маску белой краски, прятавшей эмоции её сестры. Слева от неё стояла незнакомая ему женщина. А позади них – высокая фигура Пинто Магдалины.О Боже, подумал он. О Боже. Но его глаза застлало пеленой. Её лицо скрывалось под толстым слоем краски, и он не мог разобрать выражение её глаз. Но это была мать его сына.А стражники были уже у его плеча. Попытайся он подняться, и его рассекут пополам.– Андзин Миура, – самурай, моя госпожа принцесса, – напомнил Санада. – У него есть право на сеппуку.– Нет. – Едогими не сводила глаз с Уилла, глаза её превратились в крошечные озерки бездонной черноты, дыхание столь глубоко, что кимоно на груди ходило ходуном. – Нет. У этого человека нет никаких прав. Он потерял свои права пятнадцать лет назад, накануне Секигахары. Я убью его, господа. Своими собственными руками.Стражники шагнули вперёд, схватили Уилла за руки. Он мог бы стряхнуть их одним движением плеч. И всё же он не поднимался с колен, пригвождённый её взглядом.– Но не сейчас, – сказала Едогими, самообладание вновь вернулось к ней. – Пока он жив, его считают талисманом Токугавы. Пусть так оно и останется – до тех пор, пока принц снова не займёт своё место в той долине, перед крепостью. В то утро, когда вы, мой господин Санада, поведёте в бой свою армию, – в то утро Андзин Миура умрёт, и голова его, насаженная на копьё, будет красоваться над нашими укреплениями, подбадривая наших воинов и приводя в ужас Токугаву. Они хотели сражаться с нами с помощью этого дьявола. Мы швырнём этого дьявола им в лицо.Стражник сунул руку за пояс Уиллу, выдернул короткий меч и швырнул его на пол.– А до тех пор, моя госпожа принцесса? – спросил Норихаза. Губы Асаи Едогими дрогнули. Не было никакого сомнения– Она улыбалась.– А до тех пор, – ответила она, – мы покажем ему, что значит предать Тоетоми. Пусть его вопли поразвлекут нас. О чём ты мечтаешь, когда твоё тело поглощено болью, твой разум – страхом, а твоё сердце – гневом? Когда сама жизнь стала непереносимой, а завтрашний день – немыслимым. Тебе хочется дать волю своим мечтам об отмщении.
Ведро ледяной воды водопадом обрушилось на его лицо, и он шевельнулся. Какая глупость! Стальные бритвы вонзились ему в запястья, и он, наверное, застонал. Или заплакал. Ведь разве не исполнялись все желания принцессы Едогими? Если она приказала, чтобы человек кричал, как грудной младенец, то так тому и быть.А здесь, на его кистях, были даже не бритвы. Просто верёвки. Но он уже висит на них так долго. Только стоя он мог дать какой-то отдых рукам, а чтобы стоять сейчас, нужно было собрать в кулак всю свою волю – ведь, встав, он позволит крови хлынуть по рукам к пальцам, а это была агония. Это была агония.Стоять было проблемой ещё и из-за коленей, которые совсем ослабли. Ослабли от страха, от ожидания, от ненависти?Он видел, как стражник запалил факелы и тёмная комната озарилась прыгающими языками пламени, рваные тени заплясали вверх и вниз по стенам. Теперь он стоял, и руки его расслабились. Бритвы теперь были не снаружи, а внутри рук. Он поднял глаза к низкому каменному потолку, к кольцам, ввинченным в потолок. Потому что иногда, забываясь в полусне, он думал о Самсоне. Он был большим, сильным мужчиной, а это всего лишь железные кольца, закреплённые в камне. Собрать все силы, потянуть посильней, и они, возможно, вырвутся. А что потом? Эта камера – в основании башни Асаи. И разве не может случиться такого, что он потрясёт это основание и все здание развалится на куски, а Асаи Едогими, Асаи Дзекоин и Пинто Магдалина вылетят из своих постелей и рухнут сюда, к нему, в эту камеру? Какой крик радости вырвется из груди Токугавы, если башня Асаи рухнет!Но кольца все так же прочно держались сейчас, как и тогда, когда его привели сюда. Бог свидетель, он пытался вырвать их, и не один раз. Как и тогда, когда они подставили стол под его живот, приподняв его с пола, для удобства молодых стражников. Даже в тот день кольца не дрогнули, хотя сердце его едва не разорвалось от стыда и злости. Значит, он всё-таки не Самсон. Потому что Самсон получил свою силу от Бога. А Уилл Адамс отказался верить в то, что Господь вмешивается в деяния людей. Уилл Адамс остался один.О Господи, если бы он мог остаться один. Потому что сейчас горели все четыре факела, и камера, казалось, выросла в размерах. Сейчас здесь, с ним, был только один человек. Его тюремщик, нагой, как и он сам, в таком же мерзостном состоянии. Хонин, нижайший из смертных, обречённый жить вечно в этом искусственном свете, мигающий, бормочущий что-то про себя. В общем-то, добрый парень. Уилл не знал его имени. И человек не самых сильных желаний, к счастью. Потому что здесь, перед ним, висел на верёвках белый человек, с нагим телом, которым мог воспользоваться каждый. Но тюремщик редко подходил к нему так близко. Может быть, он боялся ног Уилла. Потому что в первый день он приблизился. Спереди. Уилл подумал даже, что им движет чистое любопытство – посмотреть, отличается ли этот белый человек чем-нибудь от него самого. И Уилл дал ему такого пинка, что тот отлетел к противоположной стене. Он пролежал без сознания несколько минут, как мёртвый.Он не умер, конечно. Он избил своего узника с дикой злобой, далеко превосходящей всё то, что он устраивал для принцессы и её друзей. Он заставил Уилла кричать много громче, чем до того или после. Но всё напрасно – Едогими отделяло от них настолько этажей.Но с той ночи, похоже, достигли какого-то взаимопонимания. Живя в наполненной ненавистью нейтральной полосе, разделяемой их умами, они даже стали почти друзьями.Теперь тюремщик возился возле дальней стены, устраивая циновки поровнее. Пол там был несколько приподнят, и сегодня он постелил там свои лучшие циновки. Значит, сегодня придёт Едогими. Она приходила теперь не каждый день, как поначалу. Она приходила в сопровождении фрейлин и одного-двух своих мужчин, они садились напротив него и часок развлекались.В тот первый день он понял затруднения, приносимые ненавистью. Они все были тут, даже Магдалина. Магдалина, спрятавшая под слоем краски своё лицо, наблюдала, как её бывшего возлюбленного сначала изнасиловали, а потом избивали тонкими бамбуковыми палками, пока кровь не заструилась по его ногам. Впрочем, был ли он когда-нибудь её возлюбленным? Несмотря на всю нежность, которой они тогда обменялись. Или её любовь превратилась в ненависть, когда она обнаружила, сколь плодотворным оказался тот их долгий день наедине, когда её удалил от себя Норихаза, когда Филипп протискивался на свет Божий из её чрева?Во всяком случае, она сидела позади своей госпожи, и ему не удавалось как следует рассмотреть её. Но он хорошо видел Едогими. Поэтому, страдая, он представлял себе, чтобы не сойти с ума, что это страдает принцесса Едогими. Это были приятные мечты. Но ему не удалось долго их сохранять.Вместо этого он начал думать о Сикибу. Только о её лице, больше ни о чём. Исполнился уже год, как он не видел её лица. Он не знал ничего о том, как оно могло измениться. Впрочем, ничто не могло изменить лицо Магоме Сикибу.Кокс упорно называл её «миссис Адамс». И когда он говорил так, Сикибу, с её зачатками английского, поднимала на него взгляд, полный искреннего удовольствия. Сикибу, гуляющая по розовому саду, в длинном платье, затянутом на талии, с плотным воротником, и в высокой фетровой шляпе. С пером. Да, конечно, с пером. С алым пером, подчёркивающим её угольно-чёрные волосы.Сикибу. С каждым ударом палки он вспоминал каждую чёрточку её лица, каждый изгиб её тела. А когда грязные, пресыщенные руки касались его, он представлял, что это её руки, Сикибу… Только она могла спасти его от безумия. Пока он думал о Сикибу, он прятался за невидимой стеной, сквозь которую его врагам не пробиться.Она стояла перед ним и сейчас, швыряя холодный рис из грязной, треснувшей миски ему в рот. В первый раз, когда его кормили так, он выплюнул все в лицо своему тюремщику. Тогда он был полон гнева и демонстративного пренебрежения. Тогда.Теперь же его рот так наполнялся слюной, что он глотал рис, почти не жуя. Кроме того, в первый раз он совершил ошибку, взглянув на человека, кормившего его. Теперь он закрывал глаза, и тот превращался в Сикибу.В рисе недостатка не было. В планы Едогими не входило сделать его чересчур слабым для понимания того, что с ним происходило день за днём, что с ним произойдёт в конце. И он жевал и глотал, потому что даже холодный рис был так прекрасен на вкус. И потому, что он хотел жить – до самого конца? Только так он мог надеяться умереть, сохранив перед глазами образ Сикибу. А после того, как умрёт? Странно, что эта мысль пришла к нему в голову только сегодня. Может быть, потому, что сегодня его инстинкт подсказывал: конец приближается. Даже здесь, в утробе башни, он вчера слышал завывание сигнальных рожков. Они ревели и поблизости, и где-то вдалеке. Сколько же он уже стоит здесь, висит здесь, мучается здесь? Несколько недель, не меньше. Сама длина отросшей бороды говорила об этом. Несколько недель. Может быть, несколько месяцев. Пол уже не был таким холодным, он больше не покрывался постоянно гусиной кожей. Несколько месяцев. Достаточно, чтобы Иеясу успел снова созвать своих и перегруппировать силы, ведь Тоетоми нарушили перемирие. От отчаяния. С двумя засыпанными рвами крепость оборонять невозможно, и Тоетоми понимали это. Поэтому они и поставили все на одну битву. Стоит им разбить Токугаву ещё раз, и победа за ними. В противном случае их всех ждёт гибель. Это они тоже понимали. Но могут ли они надеяться ещё раз разбить Токугаву? Это уже чересчур.Так что же произойдёт после его смерти? За него отомстят. Да, конечно. Этот замок будет снесён с лица земли, а все живое в нём – уничтожено. Значит, он всё-таки мог быть Самсоном, умершим, умирающим сейчас, чтобы дать своему господину необходимое время. Иеясу предвидел такой исход, когда они прощались. И он сам предвидел его, не понимая ещё всей картины.Погибнут все. Магдалина? Филипп? Впрочем, может быть, для Филиппа смерть будет избавлением. А Едогими? Едогими привяжут к псу. О Боже, как стало вдруг душно.Двери распахнулись, на лестнице послышался шорох шагов. И шёлковых кимоно. Комната наполнилась ароматом свежевымытых к надушённых тел. Сколько сегодня? Шестеро, и трое мужчин.Асаи Едогими, любовница Хидееси, мать Хидеери, женщина из семьи Тоетоми. На ней было розовое кимоно, украшенное, как и все кимоно сегодня, как и все в замке, розовыми тыковками Тоетоми. Хидееси взял тыкву в качестве символа. Сначала они делались из дерева, и он добавлял по одной после каждой победы. Потом их стали изготавливать из золота и вышивать золотом повсюду. Бесчисленное множество золотых тыкв, означающее бесчисленное множество побед, одержанных величайшим воином, величайшим человеком Японии. Чейрод заканчивался теперь на этой разрывавшейся от ненависти женщине и на этом женственном юноше.Потому что сегодня Хидеери был на её стороне. Хидеери, облачённый в полное боевое снаряжение, выглядел более смущённым, чем всегда. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке.– Вот твой враг, – негромко произнесла Едогими. Она пересекла подземелье, шурша кимоно, помахивая веером – то перед лицом, то роняя его к поясу. Он никогда не поймёт этого языка вееров, даже если проживёт до ста лет. Если он проживёт до ста лет.Едогими остановилась перед ним, совсем близко. Он вдохнул аромат её духов. Самый прекрасный аромат, который он когда-нибудь вдыхал. Он не мог оторвать глаз от её лица, хотя за её спиной стояла целая толпа, среди которой, конечно, новая партия мучителей, спешащих начать истязать его, возбуждать его и унижать его, показывая его мужскую мощь и бессилие в одно и то же время, чтобы доставить этим удовольствие принцессе, которая ничего не забывала.– Твой конец пришёл, Андзин Миура, – тихо сказала она. – Золотой веер реет над лагерем Токугавы. Очень красивый вид, Андзин Миура. Все эти белые ножны мечей, эти развевающиеся знамёна, эти доспехи. Там собралось много людей, Андзин Миура. И они призывают отомстить. Отомстить за смерть их англичанина, их талисмана. Они кричат во всё горло, Андзин Миура, они боятся, что ты уже мёртв. Но сегодня они закричат ещё громче, потому что сегодня они увидят, как из твоей срубленной головы будет капать кровь, Андзин Миура.Его голова дёрнулась. Сегодня? Едогими улыбнулась.– Ты не хочешь умирать, Андзин Миура? Прожив так долго и так хорошо? Смерть приходит ко всем нам, Андзин Миура. Даже я однажды умру. И я не боюсь этого. А чего бояться тебе? Ты умрёшь хорошей смертью. – Снова улыбка. – Разве твоя смерть будет не хороша? Только не говори нам, что нам придётся тащить тебя, кричащего, на верёвке. Священники рассказывают, что многие европейцы умирают именно так. У них нет мужества, у твоих соотечественников. Но о тебе я была лучшего мнения.– Моя смерть – ничто, моя госпожа Едогими. По сравнению с вашей. Сегодня. Хотя нет, вы не умрёте сегодня. Токугава привяжет вас к псу перед своим дворцом, и так вы проведёте остаток своих дней.Асаи Едогими больше не улыбалась.– Ты не будешь одинок. Я посажу рядом с твоей головой голову Иеясу и головы многих других. Сегодня. В этом я клянусь. Принесите хлысты.– Нет, моя госпожа мать, – вмешался Хидеери. – Он пришёл как заложник, и мы уже нарушили условия. Он предал нас, предал вас лично, но он уже пострадал за это. Сегодня он умрёт. Так пусть он умрёт с честью. Это закон самураев.– Я не дам ему права на сеппуку, – произнесла Едогими, губы её были гневно поджаты.Хидеери поклонился:– Быть по сему, мой госпожа мать. Так оно и должно быть, ведь Иеясу обезглавил Исиду Мицунари. Но пусть он умрёт как мужчина, а не как животное, с почестями, надлежащими самураю. Мой господин Юраку, позаботьтесь об этом. Моя госпожа мать, проводите меня в усыпальницу моего отца, где мы вместе помолимся.Едогими помедлила, не сводя глаз с Уилла.– И всё же я сама подниму шест с твоей головой на вершине, Андзин Миура, – сказала она. – Не сомневайся. Глава 5. Он погружался в купальный чан – глубже, глубже, глубже. Вода плескалась у его подбородка, готовая рвануться в лёгкие. Открытые раны на спине нестерпимо горели, словно ещё один мучитель тёр ему спину проволочной мочалкой. Но это было великолепное чувство, потому что он смывал с себя всю эту грязь.Он уже был чист. Две девушки, мывшие его, ожидали по бокам чана с мягкими полотенцами в руках. Потому что ни одного самурая нельзя казнить, не дав ему предварительно очиститься телом и душой.Он погрузился в почти кипящую воду ртом, затем носом. Только глаза его оставались над водой, пока он в задумчивости рассматривал комнату. За спинами девушек, сунув руки в рукава кимоно, его терпеливо ожидал Ода Юраку, поведавший, конечно, на своём веку много смертей – как естественных, так и насильственных. Некоторые поговаривали, что он был вместе с великим Нобунагой, когда тот совершил сеппуку, не пожелав сдаться предателю Акечи Мицухиде. Да, он наверняка присутствовал и тогда, когда умер наконец Хидееси, когда его живот превратился в море зловонной грязи. Это были самые великие люди, смерти которых он стал свидетелем. Но ведь были и другие. Он был тогда в павильоне в Киото, когда расстался с головой Полицейский – Исида Мицунари. Он сидел тогда не далее чем метрах в двадцати от Андзина Миуры, рассматривая его с абстрактным интересом.Теперь они будут вместе до конца. Но Юраку не должно бы это так интересовать. Он повидал столько смертей великих мужей, что ему до смерти какого-то англичанина?Действительно, что? Он не видел старика с того дня, как его впервые привели сюда. Теперь уже трудно вспомнить, что Юраку сказал в тот вечер, стоя у окна и всматриваясь в лагерь Токугавы. Это были странные слова – слова, свидетельствующие о каких-то общих интересах. Но в то же время Юраку и пальцем не пошевелил, чтобы воспрепятствовать его заточению, и ни разу Юраку не навестил его, пока он висел в камере все эти недели. До этого самого дня, когда его назначили руководить казнью Уилла.Может быть, его интерес был того же рода, что и интерес его племянницы, озабоченной тем, что англичанин мог умереть плохо. Уиллу пришло в голову, что такая возможность занимала их всех – что его, кричащего, возможно, придётся тащить на крепостную стену силком и там держать за руки и за ноги, пока ему будут отрубать голову. Они ожидали, что он испугается. Даже стражники, стоящие у дверей, ожидали, что он испугается, и поэтому наблюдали за его омовением с таким интересом.Он мог бы снова предать их всех. Всё, что для этого нужно, – это открыть рот и сделать вдох. И заставить себя продолжать вдыхать. Это не займёт много времени. Всё же это будет недостаточно быстро, и вот тогда они действительно выволокут его из воды и приведут в чувство. Это немыслимо. Немыслимо было предать свою самурайскую честь хоть чем-то подобным. И особенно теперь он должен хранить своё достоинство. Через несколько минут ему придётся шагнуть из ванны и спокойно стоять, пока девушки вытрут его, облачат в кимоно, завяжут пояс. А потом он пойдёт вслед Юраку, взберётся по многим лестницам на крепостную стену, где в последний раз взглянет на идущих в бой солдат Тоетоми. Теперь это произойдёт уже скоро. Хотя он по-прежнему находился глубоко в подземелье башни Асаи. вокруг он чувствовал и слышал потаённые шумы готовящейся к битве армии. Но не только это, значительно больше. Это он тоже чувствовал. Здесь тоже осуществлялся какой-то план. Тоетоми поставили все на один-единственный день, поэтому наверняка они понастроили хитроумных планов, чтобы обеспечить победу. Как они этого добьются? Подкупив одного из даймио Токугавы, как Иеясу подкупил перед Секигахарой Кобаякаву?Он не думал, что это принесёт им большую выгоду. Да его это и не очень-то интересовало. Потому что глаза его навсегда закроются ещё до того, как они пойдут в атаку.В дверь постучали, и стражник впустил одну из горничных Едогими.Она поклонилась.– Моя госпожа Едогими приказывает привести англичанина наверх, мой господин Юраку.– Передай принцессе, что это будет тотчас выполнено, – ответил Ода Юраку.Она вновь поклонилась, скользнув взглядом по человеку в ванне. Потом тихо выскользнула, и дверь тихо закрылась.Время умирать. Уилл поджал ноги, опустился на колени, потом встал. Вода ручьями хлынула с его тела, и девушки с полотенцами шагнули вперёд. Он вылез из ванны, ощутил на себе их руки. Какие они маленькие. Какой огромный он сам. Может быть, они ждали именно этого. Посмотреть, изменится ли он в смерти. Будет ли в его теле больше крови, чем в их телах.Но они ни секунды не сомневались в том, что он умрёт. Стражники опёрлись на свои копья, разглядывая его с интересом. Но без насторожённости. Потому что он был приговорён, и надежды на спасение у него не было, потому что он принял этот приговор и смирился с судьбой. Разве не так ведут себя самураи? Во всяком случае, японские.Но он не был японцем. Мягкая ткань под тонкими пальчиками двигалась вверх-вниз, туда-сюда. Он взглянул сверху вниз на две черноволосые головки и, не поднимая головы, на ноги Юраку. Он был англичанином. Кодекс чести английского джентльмена тоже включал достойную смерть – встать на колени, опустить голову на плаху. Отпустить какую-нибудь шутку в адрес палача, какое-нибудь остроумное замечание священнику. Простить своих врагов и помахать толпе рукой.Но он даже не был английским джентльменом. Уилл Адамс, корабельный плотник из Джиллингема, что в Кенте. Человек, которого Джон Сэйрис даже не пустил бы в свой дом там, а Англии. Какое ему дело до церемонии расставания с жизнью джентльмена или самурая? Если уж ему суждено умереть, то он заберёт с собою на тот свет и своих врагов, заставит их убить его на его собственных условиях.У него не было никакого оружия, кроме этих двух девушек, вытиравших теперь его ноги. А Ода Юраку? В заложники не годится. Юраку в такой ситуации предпочтёт умереть, а стражники убьют его без всяких угрызений совести. Поэтому его оружием может быть только человеческое тело.Дальше он действовал, не задумываясь. Нагнувшись, он сгрёб в каждую руку по девушке, словно они были не больше чем маленькими детьми. Да они и были ими. Закричав, он швырнул их в опешивших стражников и прыгнул одновременно на Оду Юраку.Старик удивлённо смотрел на него, но в его глазах, как и предполагал Уилл, не было страха. Но не было в них и отвращения. Он отступил на шаг, уворачиваясь от рук Уилла, а стражники, стряхнув девушек, подняли копья.– Держи, Андзин Миура, – крикнул старик и, вытащив длинный меч, подал его рукоятью Уиллу.И какой меч! Эфес светился даже в этом тусклом свете – так много было бриллиантов. А шнур, обвивавший рукоять, был прекрасен на ощупь, мягок, удобен для ладони. Возможно, Нобунага и сам когда-то держал этот меч. Когда-то пользовался им в бою.Первое копьё уже метнулось к его животу. Он втянул живот, отступая назад, и рубанул сверху вниз. На глазах у онемевшего от ужаса воина сталь прошла сквозь древко копья, как сквозь масло. Уилла занесло вправо вслед за клинком, но ему удалось развернуться на подошвах, как учил когда-то Тадатуне. Он с шипением вытолкнул воздух из лёгких, вдохнул через нос и начал второй поворот; теперь его меч мелькнул по кривой снизу вверх. Обезоруженный солдат судорожно схватился за собственный меч; он стоял перед своим товарищем, который не менее судорожно пытался из-за его спины увидеть, что же происходит, чтобы самому ударить копьём.И он видел, как умер его товарищ. Меч вошёл в него слева, на миллиметр выше нагрудного панциря, перерубил тесёмки, соединяющие его с наспинной пластиной, и погрузился в тело. Кровь фонтаном ударила из все ещё бьющегося сердца, и стражник умер, не издав ни звука.Девушки, вскочив на ноги, прижимали ладони ко рту, не зная точно, кричать или нет, – ведь Ода Юраку молча стоял у стены, не принимая участия в сражении, которое он начал своим собственным мечом.Второй стражник сделал выпад копьём, но быстро отскочил назад, так как Уилл опять увернулся. Теперь он тоже шипел, покачивая копьём из стороны в сторону, и вдруг неуловимым движением метнул его. Уилл пригнулся, копьё мелькнуло над его плечом и, ударившись о стену, с глухим стуком упало на пол. Стражник до половины вытащил меч из ножен, но клинок Уилла уже описал дугу и снова просвистел в воздухе – теперь он уже не сверкал, а был тускл, и капли ещё тёплой крови разлетались от него по комнате, когда он снова опустился вниз.Удар пришёлся по руке, и стражник с ужасом увидел, как его безжизненная кисть упала на пол. Однако правая его рука все ещё тянула оружие из ножен. Медленно. Слишком медленно. Уилл, с шумом вдыхая воздух и не теряя равновесия, ещё раз развернулся и, как бритвой, рассёк левое плечо противника, и ещё один фонтан крови ударил, словно из нового ключа. Воин рухнул, стукнув латами об пол, и вместе с ним обе девушки упали на колени у двери, не сводя расширенных глаз с заляпанного кровью обнажённого тела белого мужчины, с огромного меча, зажатого в обеих руках, с его вздымающейся груди и трепещущих ноздрей.– Клянусь Буддой, – прошептал Ода Юраку, – вы владеете мечом, словно Минамото но-Есимото.– Меня хорошо учили, – ответил Уилл. – Но, очевидно, это не по-японски.Юраку пожал плечами.– Этот замок и все живущие в нём обречены, – сказал он. – Они были обречены с того момента, как Асаи Дзекоин совершила глупость, согласившись на условия Иеясу. Вы просто немного опередили меня с вашим освобождением, Андзин Миура. – Но почему, мой господин?– Вы – мой пропуск к благосклонности Иеясу. А я почти последний из рода Оды Нобунаги. Мой долг – прожить как можно дольше. Тоетоми, Токугава… Какое мне дело, кто правит Японией, если это не Ода?Уилл задумчиво кивнул.– Принесите мою одежду, – приказал он девушкам.Они подбежали с набедренной повязкой и кимоно, в которых его должны были вести на казнь. Но Уилл не выпускал из рук меча, наблюдая за дверью.Юраку улыбнулся:– Бояться нечего, Андзин Миура, по крайней мере какое-то время. Все будут наблюдать за ходом сражения.– Но меня должны были казнить, когда оно начнётся.– Когда начнётся заключительная атака. А это ещё не скоро. Тоетоми разработали на сегодня остроумный план, который, как они надеются, принесёт им удачу.– А вы в него не верите?– Вы – один из Токугава, Андзин Миура. Скажите мне сами, если считаете, что этот план имеет шансы на успех. Он таков. Санада, известнейший из генералов Тоетоми, покинет замок через главные ворота, отвлекая на свою армию основные силы Токугавы, ведомые, возможно, самим принцем. Но под командованием Санады будет не главная армия. Главная, под предводительством Оно Харуфузы, пройдёт через город с целью напасть на Токугаву с фланга, как только там завяжется бой. И это ещё не всё. Когда это произойдёт, Мори и Асано, по мнению Санады, поспешат на помощь Токугаве, оставив ряды осаждающих армий. На месте останется только Сацума, занявший свои старые позиции на восточном берегу реки. Он не сможет принять участие в сражении. Но у Тоетоми останется резерв: собственно гарнизон крепости.– Санада хочет лишить крепость гарнизона? – изумился Уилл. Девушка завязала на нём пояс.– Да. Он понимает: либо они победят сегодня, либо все погибнут. Гарнизоном командует сам Хидеери. Когда в бой ввяжутся последние резервы Токугавы, гарнизон и совершит свою вылазку. Мой господин Санада полагает, что битву выигрывают не столько люди, сколько своевременный подход резервов, какими бы незначительными они ни были. А здесь они составят двадцать тысяч отборных воинов. – И вы сомневаетесь в исходе этого предприятия? Такой отчаянный, всеобъемлющий план почти наверняка удастся, сопутствуй им хоть малейшая удача.– Поэтому мы должны поторопиться, Андзин Миура. Тоетоми не опасаются нападения с тыла, из-за реки, потому что она разлилась из-за весенних дождей. Там-то мы и уйдём. Я приготовил для вас лодку. Через два часа мы уже будем в лагере сегуна и сообщим, что ему лучше бы призвать на помощь Сацуму, а до его подхода вести только сдерживающее сражение.– Через два часа? – вскричал Уилл. – Так что же мы стоим тут? – Он рванулся к двери, но тут же остановился, взглянув на Юраку.– Эти девушки должны умереть, – произнёс тот.Уилл помедлил. Дыхание его вернулось к норме, но грудь по-прежнему вздымалась, когда он посмотрел на двоих мёртвых солдат в лужах растекающейся крови и на двух девушек, отпрянувших за чан, все ещё нагих, все ещё прекрасных, все ещё детей.– Можешь утопить их, – посоветовал Юраку. – Так будет лучше всего.А ещё в этом замке были его сын и мать его сына. Они должны умереть в надвигающейся бойне. Но есть ли у него какой-нибудь выбор?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27