А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Потом она воспользовалась языком более по-японски – чтобы исследовать его тело, его подмышки, его живот, его бедра, подвергнуть его сладкой пытке, дразня его плоть, быстролётными движениями, крутясь и извиваясь, подносить свои руки и ноги, свой живот, свои ягодицы к его губам, тут же отстраняясь, прежде чем он мог завладеть ими. Вот уже действительно, вода нужна была для питья.Она нужна была и для омовения. Обладать Пинто Магдалиной – это не просто войти в неё. Там, где Асаи Едогими хотела только властвовать, где Магоме Сикибу желала лишь повиноваться, там Пинто Магдалина стремилась разделить всё поровну, сделать его путешествие в её чрево лишь завершением долгой любовной игры. Ни в коей мере не сдерживая его она, довела его до вершины за несколько секунд, поставив ладони под извергающийся вулкан, легла рядом, проделывая то же самое над собой, используя его семя для увлажнения. Глаза её смеялись, волосы рассыпались по всему телу, рот манил его, хотя она и не подпускала его, тряся головой и отворачиваясь. Поэтому вода нужна была и для купания. Потому что она проделала это за них обоих, прежде чем ещё больше возбудить его мужское достоинство губами и языком, сахарно-белыми зубками и нежными касаниями пальцев.Теперь ей захотелось его проникновения, но и на этот раз дело заключалось не просто в том, что он войдёт в неё и останется в ней до конца. Она хотела ощутить его глубоко в своём чреве, встав на четвереньки, помогала ему войти как можно глубже. Грешно? О да, согласно всем учениями его юности. Но есть ли место греху, когда соединяются мужчина и женщина? Есть ли место греху, когда речь идёт о Пинто Магдалине? Было ли место греху, когда рухнул весь мир и они могли остаться единственной парой живых существ во всей Вселенной, новый Адам и новая Ева, и перед ними – целая жизнь.И ещё вода нужна была для воскрешения. Потому что этот последний раз, когда большая часть его веса пришлась на верх её спины, оставил её в изнеможении. Она лежала спиной на согретой траве, рассыпав волосы вокруг головы, с полуприкрытыми глазами.– Да уж, Уилл, – прошептала она, – теперь ты действительно достиг самого источника женского естества. Потому что войти в тело женщины – это лишь начало. Женщина – величайший из святых храмов, но многие мужчины стремятся овладеть только торией – внешними воротами. Но ты проник в самое сердце этого храма. Я совершенно отчётливо помню, как кончик твоего орудия достиг самого моего чрева. Именно здесь лежит истинное наслаждение. Наслаждение и очищение.Испытывала ли она это раньше? С Норихазой? Господи, что за мысль в такое время. Сейчас не об этом надо думать. А вместо этого, несмотря на безжизненную опустошённость его чресел, он снова должен очнуться, зачерпнуть пригоршню воды из ручья и дать воде капля за каплей падать на её грудь, смотреть, как тёмные окружья её сосков медленно сокращаются, как сами они твердеют и поднимаются навстречу его языку. Смотреть, как её глаза покидают ленивое полузабытьё и они расширяются. Смотреть, как её язык снова обретает силу.– Неужели ты ещё не насытился? – шепнула она.– Насытился, – ответил он. – Но оставить тебя, Магдалина, даже на секунду – свыше моих сил. Она обняла его за шею, притянула, чтобы голова его отдыхала на её груди, чтобы он слышал тихое биение её сердца.– Тогда не оставляй меня, Уилл, – прошептала она. – Здесь, в этом саду, мы познали всё, что может дать эта жизнь. Не осталось больше ничего неизвестного в жизни, в любви, в нас с тобой. Убей меня сейчас, Уилл. А потом себя, если захочешь. Тогда к нам не придёт пора раскаяния в содеянном, не наступят последствия его.Как нежно и тихо билось её сердце под этим прекраснейшим бугорком плоти! Как настойчиво упирался сосок в его щеку. И как вдруг напряглись пальцы на его спине.– Значит, ты всё ещё чересчур христианин?– Как и ты, Магдалина.– Я не знаю. Я не знаю, кто я такая, кроме того, что я женщина.Он приподнял голову, опёрся на локоть, чтобы заглянуть ей в лицо.– Как и я знаю только, что я – мужчина, и, будучи мужчиной, я не могу убить тебя, Магдалина. Что бы за этим ни последовало.Она вздохнула:– Тогда ты должен уйти, и побыстрей. Нам несказанно повезло с этим благословенным днём. Но посмотри – солнце уже клонится к земле. Скоро здесь появятся разыскивающие меня люди. В сущности, они уже рядом. Разве ты не слышишь?Потому что везде вокруг них раздавались голоса – отдающие приказы, кричащие от боли, визжание от ужаса. Процесс восстановления Эдо уже начался, пока они здесь наслаждались вечностью. – Идём со мной, Магдалина.Она покачала головой:– Нет в Японии места, где бы ты смог укрыться от мести Норихазы.– И ты думаешь, что я могу рискнуть оставить тебя для его мести? Служанка видела, как я приходил, знала, что я искал тебя. Когда тебя обнаружат живой и невредимой, им станет ясно, что нашёл тебя я.– Мой господин не будет мстить мне, Уилл. Он только разозлится. Он и раньше, бывало, злился на меня, но я ведь жива.– Он избивал тебя? – Разве это не является привилегией мужчины по отношению к его женщине?Перед его глазами снова встала привязанная к козлам служанка, ожидающая порки. Но Магдалина – не служанка.– И ты снова позволишь ему избить тебя? Она села.– А что, он настолько ниже тебя, Уилл? Исида Норихаза – самурай, прославившийся своими подвигами на поле битвы, своей преданностью Тоетоми. И я тоже предана им. Сейчас и всегда. Тоетоми предложил тебе своё покровительство, но ты отказался от него. Ты предан Токугаве. И поверь, мы в Осаке прекрасно знаем, что час расплаты грядёт, дело только за тем, чтобы настал он по нашей воле, а не по воле принца. Моя любовь к тебе – моё несчастье, ничего больше. Я отдалась своей страсти, и будет справедливо, если я понесу за это наказание.– Магдалина…– Ступай, – прошептала она. – Пожалуйста. Я прошу тебя, Уилл. Если ты любишь меня, если ты желаешь меня – уходи.Он встал, завязал набедренную повязку.– И помни об этом утре, умоляю тебя, – добавила она.Боже милостивый, оставить такую красоту, сидящую обнажённой у его ног. Отвернуться, зная, что, опустись он снова на колени, она снова будет его. Что же, позволить им обнаружить себя лежащим с ней, чтобы их схватили вот так? Лучше уж поступить так, как сказала она вначале, и сдавить руками её горло…Но ещё лучше, наверное, просто подождать.– Тогда и ты запомни, Магдалина, – произнёс он. – В один прекрасный день я приду в Осаку.– Я знаю, – ответила она. – С миллионами солдат Токугавы за твоей спиной. И в этот день, Уилл Адамс, я отрекусь от тебя.Он смотрел на неё, бессильно сжимая и разжимая кулак. Как по-европейски она выглядела, какой европейской она казалась, какой европейкой она была. И в то же время истинно японские понятия о чести. Предать своего господина – да. Предать свою госпожу – никогда.– Уходи, – умоляла она. – Пожалуйста. Голоса приближаются.Пора. Он повернулся, поднырнул под ствол упавшего дерева, выбрался к рухнувшей каменной ограде сада, поднял глаза и встретился взглядом с четырьмя людьми, стоявшими на обломках стены. В отличие от него, они были полностью одеты и с мечами. И один из них стоял чуть впереди остальных. Худой, выше среднего для японца роста, с необычайно резкими чертами лица и длинными обвисшими усами. Исида Норихаза.Быстрый взгляд направо и налево убедил Уилла, что пути к отступлению отрезаны, даже если бы он вознамерился спасаться бегством. Пробираться по развалинам – чересчур долго, да и вокруг, несомненно, есть ещё люди Норихазы. Даже если и женщины, – они тоже погонятся за ним и, возможно, смогут сбить его на землю. Он уже достаточно стал самураем, чтобы не захотеть умереть, убегая.– Где Пинто Магдалина, англичанин? – спросил Норихаза, не повышая голоса.– Она невредима и в безопасности, господин Норихаза, – ответил Уилл.И тут она появилась за его спиной.– Андзин Миура спас мне жизнь, мой господин, – сказала она. – Он вытащил меня из-под обломков башни, принёс в этот сад и привёл в чувство водой из родника.– И семенем своих чресел, без сомнения, – добавил Норихаза.– Я полюбил Магдалину с тех пор, как впервые увидел её в Осакском замке пять лет назад, – возразил Уилл. – Я попрошу вас об одном – позвольте ей уйти со мной. Для вас она лишь одна из многих. Для меня она – единственная женщина на земле.Выражение лица Норихазы не изменилось ни на йоту. Он медленно спустился с обломков стены, трое самураев – за ним.– Андзин Миура, – произнёс он. – Так тебя называют. Я называю тебя английской собакой, выкормышем Токугавы.Уилл облизал пересохшие губы. Если Норихаза не посчитается с его званием самурая, его изрубят в куски в течение двух секунд.– Господину Норихазе следовало бы помнить, что он находится в городе принца Токугавы.– В городе? – презрительно усмехнулся Норихаза. – Груда камней, помойная яма, а не город. Но даже если бы его башни касались облаков своими крышами, английская собака, никакой Токугава не помог бы тебе сейчас. Ты проник в мой дом, чтобы изнасиловать мою женщину, и ты поплатишься за это жизнью.Струйка пота сбежала у Уилла между лопаток. Каким жарким стал вдруг день! И как затихла Магдалина. Она стояла у дерева, наблюдая за мужчинами, но ничего не предпринимая. Ей нечего было сказать, нечем было оправдаться. Потому что попробуй она спасти его жизнь, и он будет опозорен как мужчина. Он оставался виноватым. Но умереть, как загнанная в угол крыса?– Я – самурай, – произнёс он.– Сегодня ты предал своё сословие.– И всё же у меня есть право умереть с мечом в руке.– С коротким, – уточнил Норихаза. – Я даю тебе право на сеппуку. – Он вытащил из-за пояса собственный короткий меч и бросил его вперёд. С глухим стуком меч упал у ног Уилла.Уилл услышал, как Магдалина перевела дыхание.– Длинный меч, господин Норихаза, – сказал он.– Ты бросаешь мне вызов?– Поймите меня правильно. – Уилл тщательно и осторожно подбирал слова. – Я не японец. Я – англичанин и не собираюсь отдавать жизнь за красивые глаза. Чтобы защищать её, я брошу вызов самим богам. Дайте мне длинный меч или приготовьтесь умереть сами – за убийство.Норихаза, нахмурившись, заколебался. Один из самураев прошептал что-то ему на ухо, указав подбородком на Уилла. Потому что как мог простой англичанин надеяться выжить в схватке с даймио, чьё воспитание с самого рождения заключалось в познании искусства владения мечом? И как близок он был к истине! Как горько пожалел Уилл, что отказался в своё время поучиться искусству боя у Тадатуне. Сколько бы он отдал, чтобы Тадатуне оказался сейчас рядом! Или Тадатуне отойдёт в сторону от потерявшего честь самурая?Норихаза улыбнулся и ответил что-то своему помощнику. Тот вытащил из-за пояса длинный меч и подал хозяину – вызов должен был исходить от него. Даймио взял меч двумя руками, медленно развернул его и шагнул с камней на траву сада. Краем глаза Уилл заметил, как Магдалина попятилась под прикрытие поваленного дерева.Норихаза остановился, опустил меч на траву и пнул рукоять по направлению к Уиллу. Его собственное оружие оставалось в ножнах. И всё равно он сможет вырвать его оттуда и перерубить Уилла пополам, прежде чем тот поднял бы меч. Это противоречило кодексу чести самурая, Но Уилл не был уверен, в какой степени Норихаза собирается следовать этому кодексу. Или же сам факт предоставления ему оружия говорил о признании его в качестве равного?Он медленно шагнул к мечу, наблюдая за Норихазой и ощущая на себе его взгляд, взгляды трёх самураев, Магдалины и нескольких подошедших служанок. Или они были здесь всё время, всё утро, наблюдая и слушая, сообщая обо всём окружающему миру? Миру, который, как полагал Уилл, больше не существовал.Его правая рука легла на рукоять, левая – на ножны. Медленно он выпрямился, одновременно сделав шаг назад. И что дальше? Ему только однажды приходилось орудовать саблей, за исключением того краткого мига при Секигахаре. Этот меч во многих отношениях напоминал саблю, только был тяжелее и длиннее и его приходилось держать двумя руками. И ещё было совершенно ясно, что Норихаза владеет им не хуже, чем своими палочками для еды.Даймио, не переставая улыбаться, медленно кивнул и вытащил меч из ножен, высвободив их из-за пояса и отбросив в сторону. Уилл, не торопясь, сделал то же самое. Главное, что от него сейчас требуется, – присутствие духа.Норихаза перехватил меч двумя руками – правую над левой, – держа рукоять у живота и выставив клинок. Правую ногу он тоже отставил вперёд и издал странный шипящий звук, выдыхая одновременно через рот и через нос. Уилл последовал его примеру, во всяком случае в том, что касалось стойки. Ему оставалось только ждать и надеяться защитить себя. В лучшем случае его преимущество было только в том, что руки его длиннее на несколько дюймов.Норихаза двинулся по кругу в левую сторону, сохраняя дистанцию, продолжая шипеть, пробуя правой ногой почву, проверяя устойчивость. Уилл тоже двинулся влево, пытаясь вспомнить, где из травы торчали битые камни или где корни рухнувшего дерева могли опутать его ноги.Шипение сменилось внезапным резким выдохом, и три фута вращающейся стали рубанули в его сторону, летая туда-сюда, со свистом рассекая воздух. Уилла спасла реакция – он выбросил вперёд собственный клинок. Раздался звон, и удар невероятной силы едва не выбил оружие из его рук. Его отбросило вправо, и он всем телом врезался в дерево, услышав вскрик Магдалины. Однако ему удалось удержаться на ногах. Норихаза повернулся в его сторону и заулыбался ещё шире, заметив, как Уилл пытается перевести дух. Его собственное дыхание ничуть не изменилось. И он понял, как была близка победа в этой его первой атаке. Он снова начал движение, сопровождая его шипением, – очевидно, это как-то помогало ему контролировать дыхание. Уилл же чувствовал, что задыхается, что с каждым болезненным выдохом силы оставляют его тело. Думай, сказал он себе. Успокойся и думай. Теперь ты знаешь, что он сделает. Берегись следующей атаки и вместо того, чтобы терять силы при отступлении, повернись на месте, и ты сможешь сам нанести удар, пока противник сам не восстановил равновесие. Ты убьёшь его единственным ударом меча. Он вспомнил тело человека в Секигахаре, кровь на своих руках. Будет ли ему так же нехорошо на этот раз? Ненавидит ли он Норихазу? Он не испытывал ненависти к тому несчастному в Секигахаре. Но он ненавидит Норихазу дикой, безумной ненавистью. Животной ненавистью.Норихаза прыгнул вперёд, клинок мелькнул в воздухе. Меч Уилла поднялся ему навстречу, но на середине траектории Норихаза остановил оружие. Его клинок опустился и резанул горизонтально, пока меч Уилла всё ещё защищал своего хозяина сверху. Мучительная боль пронзила живот.И всё же он устоял и инстинктивно опустил меч, парируя следующий режущий удар. Два клинка снова столкнулись с оглушительным звоном, и Норихаза отступил назад, улыбаясь и даже произнеся несколько слов своим трём слугам. Уилл опёрся на свой меч и взглянул вниз. Кровь хлестала из раны на животе, пропитывая набедренную повязку, стекая вниз и образуя лужицу. Всего лишь вспорота кожа, но именно это и намеревался проделать Норихаза. В следующий раз он выпустит ему кишки, ведь в следующий раз он испробует ещё что-нибудь новое, а Уилл к этому времени будет уже обессилен.Он вздохнул, вытер со лба пот и снова поднял меч. Как он вдруг ослаб! Ну да скоро это кончится. Ещё раз зазвенят мечи, и всё, конец. Он надеялся, что смерть будет мгновенной, но сомневался в этом. Норихаза слишком опытен и наверняка захочет посмотреть, как его противник истечёт кровью у его ног. И у ног Магдалины. Норихаза медленно пошёл вперёд, выставив правую ногу, покачивая перед собой клинком. Уилл двинулся по кругу вправо. И тут его остановил возглас со стены за спиной самурая:– Бросьте меч, мой господин Норихаза. И ты, Андзин Миура. Норихаза повернул голову на голос, а Уилл в изумлении смотрел на невысокую полную фигуру в зелёном кимоно. Принц стоял в окружении двадцати лучников. Они оцепили сад, взяв на прицел всех мужчин. Принц Иеясу собственной персоной обходит разрушенный город, словно простой офицер?– Исполняйте приказание, мой господин Норихаза. Кончик меча Норихазы медленно опустился к земле:– Это дуэль между самураями, мой господин Иеясу. Нет такого закона, который позволял бы вам вмешаться.– В Эдо есть только один закон, мой господин Норихаза, – ответил Иеясу. – Закон Токугавы.Норихаза не спускал глаз с Уилла.– В таком случае, мой господин, я обвиняю этого человека в изнасиловании. У меня есть свидетели. И это закон для всей страны, мой господин Иеясу.– Только один человек может обвинить Андзина Миуру в насиловании, мой господин Норихаза, – сказал Иеясу.Все замолчали, и Уилл, ожидая решения своей судьбы, почувствовал, как у него холодеют руки. Но, спасая его жизнь, чем поплатится она?– Андзин Миура спас мне жизнь, – негромко произнесла Магдалина. – А когда он хотел уйти, я умоляла eго остаться.Ноздри Норихазы затрепетали от гнева. Он судорожно выдохнул, меч, казалось, самостоятельно задвигался в его руках.– Я хотел бы предложить вам мои самые нижайшие извинения, мой господин, – сказал Иеясу. – Но если вы ещё раз поднимите оружие, в сердце у вас окажется стрела.Норихаза заколебался. Потом он нагнулся и поднял валяющиеся ножны.– Ты обесчещен, Андзин Миура.Уилл взглянул на меч в своей руке, на кровь, по-прежнему сочащуюся из раны на животе. Он не обернулся к Магдалине. Он повернул меч, протянув его рукоятью к даймио:– У вас ещё будет шанс, господин Норихаза. Я даю вам слово. Норихаза взял меч, коснувшись кончиком травы:– Не сомневайся, Андзин Миура. Мы в Осаке, Тоетоми, имеем собственные планы на твой счёт. Твоё предательство по отношению к принцессе Едогими может сравниться только с посягательством на мою женщину. Не сомневайся, что мы с тобой ещё встретимся.Уилл шагнул мимо него, сад вдруг завертелся перед его глазами. Над ним на стене ждал Иеясу с перевязочной бумагой в руках, пока его солдаты не спускали луков с людей Исиды, следя за каждым их движением. Но принц не захотел спуститься, чтобы помочь ему. Он уже достаточно опозорен событиями сегодняшнего дня, Норихаза прав. Он сам должен взобраться наверх.Кое-как он вскарабкатся наверх, вылез на стену.– Вы должны были позволить ему убить меня, мой господин. Я опозорил имя Токугавы.– Я тоже, Андзин Миура, – отозвался Иеясу. – Вмешаться в дуэль самураев… Это позабудут нескоро.– Мой господин…– Ну и что я сказал себе, Уилл? – Лицо Иеясу было мрачно. – Когда этим утром я понял, что остался жив, что я сделал? Я скомандовал своим офицерам заняться моими людьми? Я молился богам? Я рвал на себе волосы от горя за судьбу моего города? Я собрал остатки стражи и отправился искать тебя, Уилл. Потому что ты построишь мне новые корабли? Зачем мне они? Потому что ты – мой талисман? К чему мне предрассудки? Потому что я люблю тебя? Какое право имеет правящий принц любить одно живое существо больше остальных? Уилл вздохнул.– Мой господин, ваши слова совсем уничтожили меня. Если бы вы смогли понять… Когда я проснулся от того, что земля заходила ходуном, когда я увидел кошмар, в который превратился Эдо, я подумал, что наступает конец света, и поэтому не думал ни о чём, кроме своей любви к этой женщине. Я всё ещё люблю её. Я всегда буду любить её. Я не прошу простить меня, не прошу милости. Я только хочу, чтобы вы поняли.– Понять, Уилл, несложно для любого умного человека. Простить – это совсем другое. – Его взор, казалось, держал лицо Уилла в тисках. – Я не хочу больше видеть тебя, Андзин Миура. Я предпочту вспоминать о тебе, когда ты понадобишься. Для тебя останется только твой долг – в Миуре, перед твоей семьёй, на строительстве корабля. Это землетрясение наверняка встряхнуло весь Хонсю. Если корабль уничтожен, берегись. Мои люди перевяжут твою рану, ты отправишься на юг и останешься там до конца своих дней. – Из-за пояса он вытащил принадлежащий Уиллу «Рассекатель воздуха». – И возьми вот это. Самурай, шляющийся по улицам без оружия, недостоин своего положения среди мужчин.
Миура не изменилась, её деревянный забор все так же крепок, её берега не потревожены землетрясением на севере. А её обитатели?Ворота распахнулись перед хозяином и сопровождавшими его воинами Токугавы. Самураи ждали его сразу за воротами, чтобы выполнить коутоу, их жёны и дети – во дворе. И Кимура.– Добро пожаловать домой, мой господин, – сказал Кимура.– Печальные времена настали.– Приготовь мне галеру, Кимура. Немедленно. Я должен побывать в Ито, убедиться, что с кораблём всё в порядке.– Если мои слова успокоят моего господина, – произнёс Кимура, – я сам побывал в Ито и вернулся только вчера вечером. Там толчок тоже был несильным. Корабль не пострадал.– Слава Богу хоть за это. А моя жена?– Ждёт вас в доме, мой господин. – Кимура окинул взглядом лучников. – Кейко не вернулся?Два самурая были хорошими друзьями.– Увы, Кимура, его не нашли после толчка. Но беспокоиться не о чём – помещение, где он спал, пострадало лишь чуть-чуть. Находившиеся там говорят, что видели, как он вышел куда-то, – наверное, пошёл разыскивать меня. Его найдут, как только в городе восстановится порядок, можешь быть уверен. Хотя, узнав о моём отъезде, он уже наверняка отправился сюда. Я бы остался и разыскал его сам, но принц хотел, чтобы я выяснил судьбу корабля.Он поднялся по ступенькам, миновал коленопреклонненых служанок, вошёл в дом. Сикибу тоже ждала его на коленях рядом с низеньким столиком, на котором стояли бутылка сакэ и чашка. Сикибу – верная. Сикибу – верящая.– Добро пожаловать домой, мой господин.Она приоткрыла губы, ожидая. Но сегодня он не мог заставить себя поцеловать её. Он медленно, морщась от боли, опустился на колени и налил себе сакэ. Одним глотком осушил чашку, налил ещё, протянул ей. Что сказать? Что сделать? Наверное, лучше всего не говорить и не предпринимать ничего, позволить времени сыграть свою роль, понадеяться на её неведение о случившемся. Она ведь могла быть и Сикибу – непреклонной, Сикибу – гневной.Сикибу отхлебнула, поставила чашку на стол. Нагнувшись к нему, она развязала пояс и распахнула на нём кимоно. Он слышал, как она ошеломлённо вздохнула, увидев рану. Её неведение о случившемся? Это Япония, а новости здесь путешествуют быстрее птицы.– Вы должны лечь, мой господин, – сказала она. – Позвольте мне промыть вашу рану и перебинтовать её. У меня есть мазь, предохраняющая от нагноения.– Сикибу…Хлопком ладоней она вызвала служанку.– Приготовь господину горячей воды для омовения, – приказала она. – И побыстрее.Девушка поклонилась и вышла.– Сикибу, – позвал он.Она поклонилась, почти коснувшись лбом пола.– Я принесу мазь, мой господин.Она собиралась встать, но он поймал её за руки.– Подожди.Она посмотрела на него – лицо, как всегда, насторожённое. Или насторожённое больше обычного.– Я сожалею о том, что произошло, – начал он. – И я хочу, чтобы ты это знала, Сикибу.Она ждала, потому что он был её господином. Но в глазах её не было прощения.– Я думал, что пришёл конец света, – начал он. – Я не знал раньше о землетрясениях. Я не мог представить, что можно выжить после такого удара. А эта девушка… Я любил её, Сикибу, до того, как полюбил тебя. Поверь, теперь я люблю только тебя. Я не могу представить себе свою жизнь без тебя. Но она была в Эдо. И Эдо погиб. И я пошёл искать её, и нашёл. Скажи, что ты понимаешь меня, Сикибу.– Если мир погиб, мой господин, то и Миура тоже. – Как темны её глаза. Как мало он знал её. Так же, как и Магдалину. Какие мысли, какие чувства скрывались в этой чудесной маленькой головке, спрятанной за этими замечательными глазами? – Я прошу у тебя прощения, Сикибу. Мне нужно, чтобы ты простила меня. Своим глупым поступком я подвёл многих друзей, потерял уважение самого принца. Теперь я так же одинок в Японии, как в тот день, пять лет назад, когда я впервые ступил на её берег. И в тот день я думал, что ты, Сикибу, – мой друг. Я умоляю тебя простить меня, снова подарить мне свою дружбу.– Кто я такая, чтобы прощать своего господина? Я всего лишь ваша жена. Я стою здесь, готовая выполнить любой ваш приказ, сейчас и всегда. Я ношу вашего ребёнка под сердцем. Вы не должны опускаться до того, чтобы просить прощения у собственной жены.Что сказала тогда Магдалина? Разве избить свою жену – не привилегия мужчины? Он никогда даже не думал о том, чтобы поднять руку на Сикибу, и никогда не сделает этого, в этом он был уверен. Но Магдалина имела в виду нечто большее, и Сикибу тоже попыталась сейчас ему это объяснить. Это был мир мужчин. И женщины могли только подчиняться. Но он не хотел, чтобы законы этого мира касались их двоих. И сейчас в особенности.– Сикибу… Она поднялась:– Я должна принести мазь, мой господин, иначе рана загноится.Он позавтракал фруктами, миской риса, запив все двумя чашками горячего зелёного чая. Сикибу прислуживала собственноручно, стоя рядом на коленях. Перед этим она лично наблюдала за его омовением и сама сменила повязку на его ране. Она проделывала это ежедневно со дня его возвращения, как она наблюдала за его омовением и прислуживала при трапезе ежедневно со дня их свадьбы.Она поклонилась:– Позвольте мне удалиться, мой господин. Мастер пришёл.– Я хочу посмотреть на эту штуковину, – сказал он.Она поклонилась и не разгибалась до тех пор, пока он не поднялся и не прошёл мимо. В соседней комнате работа уже шла вовсю. Плотники сооружали нечто вроде кресла без ножек. В нём Сикибу будет стоять на коленях во время родов, и в нём же она проведёт в этой позе двадцать один день спустя. Врач сказал, что так будет лучше всего, ведь этим она избежит риска прилива крови к голове. И всё же – простоять на коленях три недели краду, опираясь только на подлокотники? Её лицо оставалось, как всегда, бесстрастным, когда она смотрела на кресло. Её лицо оставалось таким же бесстрастным, когда она смотрела на него. Рождение ребёнка было частью её долга – как женщины, как жены. Так её воспитывали с детских лет, и теперь она шла на это без страха. Само её существование определялось её господином, и она будет жить согласно обычаям, долгу и обязанностям, пока не сойдёт в могилу.Значит, и её господин должен вести свою жизнь согласно обычаям, долгу и обязанностям. Он уже почти оправился от своей раны – благодаря её мази и ласковым, нежным ручкам. Шесть дней в неделю он отправлялся в Ито, чтобы вернуться к вечеру уставшим до предела. Корабль был готов к спуску на воду, и, следуя приказу из Эдо, уже заложили новый, ещё больший корабль. Основа японского флота, если Иеясу когда-нибудь использует их.Но сегодня он остался дома, чтобы отдохнуть и заняться усадьбой. Через час Кимура подведёт к крыльцу лошадей, и он отправится объезжать свои поля, проверять урожай, который уже вот-вот нужно будет собирать. Крестьяне будут простираться перед ним в пыли, демонстрируя ему свою преданность и уважение.В полдень он вернётся пообедать – скорее всего, рыбой, скорее всего, ещё дышащей, её мясо Сикибу собственноручно обдерёт с костей, пока миски с рисом и приправами, сосуды с зелёным чаем и сакэ будут расставляться на столике: и Сикибу будет наблюдать за ним с бесстрастным уважением.После обеда он сможет разок в неделю отдохнуть и развлечься – он удалится в специальную комнату, где будет медленно, напряжённо читать, потому что японская литература пока давалась с трудом. Он недавно закончил «Гэндзи Моногатари» – длинную и скучноватую повесть, которая понравилась ему лишь тем, что была написана женщиной по имени Мурасаки Сикибу. Теперь он приступил к «Запискам у изголовья», которые презрительно называли «постельной книгой». Её тоже написала придворная дама, Сэй Сенагон. Действительно, со своими серьёзными рассуждениями и описаниями отношений мужчины и женщины японская литература серьёзно отличалась от всего прочитанного им в юности.Когда спадёт жара, он снова вызовет Кимуру для обсуждения хозяйственных дел усадьбы и, возможно, объезда какого-либо участка внешней ограды или чего-нибудь, что требовало господского глаза. Потом наступят сумерки, и придёт время ужина с Сикибу. Может быть, мицусаки с пластинками нежного мяса цыплёнка, зажаренного тут же в очаге, запиваемое тёплым сакэ. Хорошая у них здесь, в Миуре, жизнь. После ужина Сикибу, пожалуй, споёт ему своим высоким, чистым голосом, а потом уже.можно и в постель. Теперь уже, точнее, по постелям – её живот стал уже слишком велик, чтобы заниматься любовью. Впрочем, сейчас они и так спали бы порознь, и она, наверное, даже благодарна своему состоянию, освобождавшему её по крайней мере от некоторой части супружеских обязанностей.У ворот раздался какой-то шум, затем крики и вопли. В комнату ворвался Кимура, забыв даже поклониться.– Мой господин… – с трудом вымолвил он. – Кейко…Уилл кинулся наружу, несмотря на боль. В одну секунду он очутился во дворе. Там кружком стояли его самураи и их жены.– Её оставили у ворот, мой господин, – выдохнул Кимура. – Мы не разглядели, кто её принёс, он ускакал на лошади.Мужчины расступились, пропуская Уилла. В пыли у их ног лежала голова Кейко с палочками для еды, воткнутыми в узел волос на макушке. На лице его было написано бесстрастие, даже беспечность. Но он видел надвигающуюся гибель и умер, сознавая, что принимает смерть за своего господина. Уилл медленно нагнулся и выдернул кокотану из уха, покрытого запёкшейся кровью. Бессмысленный жест. Он протянул её Кимуре, не сводя глаз с застывших черт.– Герб Исиды Норихазы, мой господин.Он вернул Уиллу маленький нож, чтобы тот убедился лично и запомнил его.– Кимура, – сказал Уилл, – ты должен выполнить одно моё задание. Скачи на юг Кюсю к Симадзу но-Тадатуне. Передай господину Тадатуне, что если он не стал ненавидеть меня за содеянное мной, то у меня к нему есть просьба. Однажды он собирался обучить меня искусству владения мечом, но я отказался. Теперь я хотел бы перенять его у такого мастера, как господин Тадатуне. Передай ему это и пригласи от моего имени погостить в Миуре.– Да, мой господин. – Глаза Кимуры заблестели. – Кейко будет отомщён.Самураи издали радостный вопль: – Кейко будет отомщён!Чья-то рука тронула Уилла за локоть.– Этим вы восстановите свою честь, мой господин, – произнесла Сикибу. – И я подарю вам сына, чтобы имя Андзина оставалось славным во веки веков.Нежная ручка, нежные глаза. Господи, подумал он, так она злилась не из-за Пинто Магдалины, а из-за моего вызволения с дуэли?Магоме Сикибу.
Ритмичная музыка наполняла огромную комнату, и семьдесят гейш грациозно двигались в танце, покачивая веерами, руками, низко кланяясь – калейдоскоп изящества и цветов, – после чего исчезали за ширмой.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27