А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Алекса подумала, что ей никогда в жизни не было так холодно, как сейчас, она заледенела и снаружи, и внутри. Если бы ее зубы не были так плотно сжаты, то наверняка они бы сейчас выбивали дробь. Куда это Чарльз ее везет? И что еще ужасное ждет ее там, куда они едут? Уж лучше было продолжать гадать о планах Ньюбери в отношении ее будущего, чем размышлять об этой альтернативе.
— Чарльз! Долго нам еще ехать? Мы уже почти у реки, не правда ли? — Собственный голос показался ей чужим, он не повиновался ей, и она не сразу справилась с ним, а когда это удалось, она сказала более спокойно: — Я так продрогла на этом сыром ветру, и мне совсем не нравится, что мои глаза завязаны. Ты уверен, что вы с твоим дядей не преувеличиваете, создавая весь этот ненужный шум вокруг вашего таинственного «суда присяжных» и «судьи»? Кто они такие, что позволяют себе делать объектом своих дурацких процессов меня и мои личные дела?
— Но, моя дорогая Алекса, я ведь вам уже все объяснил, и дядя тоже. — В голосе Чарльза слышались нотки сдерживаемого раздражения, но он терпеливо повторил, разозлив ее еще больше: — Этот процесс мы затеяли только для того, чтобы реабилитировать ваше имя, чтобы никому даже в голову не могло прийти, что вас можно сделать объектом удовлетворения грубой похоти других мужчин. По вашему упрямому выражению лица я могу судить, что вам не нравится, когда вам говорят такие вещи, но вы же не можете отрицать, что в моих словах есть доля правды? Что же касается Эмбри, то что ж поделаешь? Он уже показал свое истинное лицо, а его очевидное презрение ко всем законам этики и морали, которыми мы все руководствуемся, свидетельствует о том, что — останься он безнаказанным — Бог знает, что еще он мог бы натворить впоследствии! Моему несчастному кузену просто повезло!
Странно, но факт: если завязаны глаза, то обостряются все остальные чувства, как бы компенсируя потерю одного. Так думала Алекса, крепко сжимая руки в своей меховой муфточке. Хоть она и не могла видеть лица Чарльза и судить о его выражении, но в его голосе слышалось нечто настолько странное, что она не могла не догадаться: вся его напыщенная речь — это только лицемерная болтовня и под ней скрывается что-то другое. Они собрались судить ее прямо сейчас? Или эта «экскурсия», на которую она согласилась, была затеяна с целью убрать ее с дороги, увезти куда-нибудь, как некогда поступили с ее тетей Соланж? Но нет! Вряд ли они на это осмелятся, ведь ее слуги знают, что ее поспешный отъезд в Лондон как-то связан с визитом Ньюбери, знают, с кем она поехала. Она приняла еще одну меру предосторожности: написала обо всем мистеру Джарвису и отправила это письмо. Фактически — и ее это несколько успокаивало — он обещал ей, что ее будут охранять, куда бы она ни отправилась. Спокойно! Алекса повторяла и повторяла это слово, постепенно выпрямляясь. Она не может позволить себе такой роскоши — испугаться. Несмотря… несмотря ни на что.
— Чарльз, ты должен был предупредить меня, что здесь такие узкие коридоры, я бы тогда не стала надевать мой новый кринолин, — сказала Алекса, слыша, что ее широкий подол обметает стены коридора с обеих сторон. Непонятно, какое предназначение имело то место, куда они прибыли, но здесь было так холодно и сыро и стоял какой-то странный запах, от которого у нее по телу мурашки побежали, когда она представила себе, как по стенам, покрытым трещинами, расползаются плесень и мох, а в темных углах, в окнах и в проемах дверей висят клочья паутины. Не говоря уже о мышах и громадных крысах со злыми красными глазами. Как все это выглядело на самом деле, она не знала, потому что на глазах у нее все еще была черная шелковая повязка, не позволяющая ей увидеть, куда Чарльз ее ведет. — Тебе следовало бы предупредить меня, что нам придется так долго идти пешком, тогда бы я надела более подходящие башмаки, — добавила поспешно Алекса, чтобы как-то избавиться от неловкого, даже тревожного чувства, которое крепло в ней с каждым шагом.
— Я прошу вас меня простить, что я не снял с вас повязки, но вы поймете, когда я это сделаю, что я только лишь заботился о вашем спокойствии. — Чарльз уже говорил это, а сейчас повторил свое извинение, дополнив его уверениями в том, что идти осталось совсем недолго и теперь скоро у нее будет возможность самой воочию во всем убедиться.
— Самой убедиться? Это что — один из этих ваших опереточных процессов, который на сей раз мне позволено будет увидеть? И потом… — Алекса судорожно глотнула воздух пересохшим горлом и осторожно продолжала: — Какое отношение все это имеет к… к тому, что вы сказали мне об Эмбри?
Ее сердце отчаянно забилось, и не без причины, потому что Чарльз вдруг резко остановился, и она уже готова была сорвать с себя ненавистный шелковый платок, но он остановил ее, предупредительно положив свою руку на ее кисть, и прошептал:
— Прошу вас, потерпите еще всего одну две минуты, дорогая. Мой дядя тут приготовил сюрприз специально для вас, небольшое развлечение, вы же не захотите все испортить, правда?
— Я… — начала было Алекса, но тут раздался веселый голос маркиза Ньюбери:
— А! Ну вот и вы наконец. Мы все приготовили и уже полчаса ждем вас. Леди Трэйверс, позвольте мне поблагодарить вас за то, что почтили нас своим присутствием, а также попросить извинения за столь дальнюю и крайне неудобную дорогу.
Она почувствовала, как ее взяли за руку и прикоснулись ледяными сухими губами к ледяной руке, а потом он снова заговорил:
— Ну а сейчас — увертюра, занавес поднимается. Браун? Можете начинать.
Сначала она даже не поняла, что это был за звук, что Он обозначал, поэтому она стояла не двигаясь, слушая странный свистящий звук, который все повторялся и повторялся в постоянном ритме. Только тогда, когда до нее донесся слабый стон и вслед за тем голос Николаса произнес: «О, проклятие, проклятие!» — она поняла, что он сейчас упадет в обморок или его начнет тошнить, вот тут-то Алекса снова смогла пошевелиться и сорвала с глаз черный шелк, мешавший ей видеть… Ужас, самое преисподнюю — вот что она увидела, когда ее глаза вновь обрели зрение!
— Ах, — сочувственно проговорил Ньюбери, — как вы, однако, нетерпеливы! Хотя это и не имеет значения, моя дорогая леди Трэйверс, так как все это — видите, что бывает с такими насильниками? — все это совершается от вашего имени, это ваша месть. Вы не должны так на меня смотреть… Поддержи ее, Чарльз, будь любезен, а то как бы она… Простите, леди Трэйверс, я как-то упустил из виду, что вам может стать дурно при виде крови, но я прежде всего преследовал ваши интересы, я хотел, чтобы вы знали, что ваши обвинения не остались без внимания и что их не проигнорировали хотя бы некоторые порядочные люди! — Затем, пока Алекса изо всех сил пыталась что-то произнести, но ни язык, ни горло ей не повиновались, все плыло перед ее глазами, комната, казалось, раскачивалась, светильники прыгали, маркиз повернулся к Брауну и сказал усталым, раздраженным голосом: — Я думаю, что немного холодной воды должно его оживить на этот раз, Браун. А потом можете продолжить.
— Нет, — прошептала наконец Алекса, и только тогда она смогла закричать, и ее крик многократно повторило эхо: — Нет!.. Не-е-е-ет! — Она бросилась к решетчатой двери и стала ее трясти, потом опустилась на колени возле этой двери, прижавшись лицом к прутьям, и с совершенно диким выражением лица продолжала выкрикивать: — О Господи! О Господи, вы чудовища, что вы с ним сделали?
Она, судя по всему, даже не услышала возмущенной реплики маркиза:
— Я, мадам? Я был только орудием в руках правосудия. Ведь именно вы выдвинули обвинения против этого злополучного подлеца, когда заявили, что он вас преследовал и изнасиловал. Разве я недостаточно ясно высказался по этому поводу? Если нет, то прошу прощения.
— Нет, нет! Прошу вас, пожалуйста, не надо… Он не… Он никогда… Я сама…
Она так громко всхлипывала, что почти не могла говорить, и Ньюбери примирительно сказал ей:
— Но, моя дорогая леди Трэйверс, я уверен, что вы не допустите, чтобы ваша доброта и ваше мягкосердечие позволили вам взять на себя такое обвинение! Нет, Чарльз, так не пойдет. К тому же Эмбри признался, что вы справедливо обвинили его, он сказал это перед «судом». Что он завлек вас в бордель против вашей воли, использовал различные средства ограничения вашей личной свободы, связал вас, таким образом, вы были беззащитны, пока он использовал ваше тело для удовлетворения своих страстей…
— Хорошо, что у него хоть на это хватило благородства, — сказал Чарльз и добавил: — Если он, конечно, не собирался хвастаться своими невероятными делами.
— Возможно, он сам нам об этом расскажет. Он, кажется, приходит в себя. Ну как, Николас? Ты снова вернулся к нам или тебя надо опять учить хорошим манерам?
— Ньюбери… вы будете… как обычно… учить меня… чему сочтете нужным… это… вам очень нравится… учить меня… судя по всему. — Николас произнес все это шепотом, еле шевеля губами, в то же время он дрожал всем телом, потому что вода попала ему в глаза и в рот. — Но мне бы… очень… хотелось… чтобы вы… заткнулись… — Он произнес эти полные отчаяния слова как раз вовремя, потому что еще мгновение — и он бы стал умолять их о пощаде, но, когда Ньюбери своим вкрадчивым и лживым голосом попросил его завершить начатую фразу, он не знал, как ответить: сказать «Ничего!» или же «Забыл!»? На этот раз бич опустился на его плечи так неожиданно, что он не смог сдержать стона.
Пока над ее головой продолжался этот диалог, Алекса ощущала, что все ее мускулы, даже те, что заведовали дыханием, и те, которые располагались в горле, были парализованы. Она не могла разжать руки, крепко вцепившиеся в холодные прутья металлической решетки, не могла закрыть глаза, даже рот, не могла контролировать свой мозг, мысли ее путались. Она как будто замерла на месте — как, впрочем, все герои этой мерзкой сцены, — пока, в конце концов, не почувствовала, что Чарльз сжимает ей руку, потом заметила странный взгляд, устремленный Ньюбери куда-то поверх ее головы, прежде чем снова вернуться к спокойному созерцанию истязаний, которые он сам же и вдохновил.
Она задерживала дыхание, потому что никак не могла нормально вздохнуть, и все в ее голове перемешалось, ей показалось, что она сейчас разорвется… А в следующее мгновение, уже на выдохе, она неожиданно заплакала отчаянно и громко, потому что в ней вдруг соединились в чудовищной агонии ее собственная боль — нравственная и его — физическая, и это было столь непереносимо, что она почувствовала, как теряет сознание.
— Алекса! Боже милосердный, минуту!..
— Дорогой Чарльз, ты должен был предупредить меня, что у твоей невесты такая нежная душа. Это ты на нее так повлиял?
Она слышала слова Чарльза и глумливый голос Ньюбери, а когда подняла голову, увидела маркиза, стоявшего уже по другую сторону решетки и смотревшего на нее сверху вниз с таким выражением лица, которое она всегда находила жутким. И у нее была причина испугаться, потому что теперь, застав его врасплох, она вдруг поняла, что все это значило и почему разыгралась сейчас эта сцена. Она поняла, как Ньюбери должен был все подготовить и как он хитрил, дожидаясь этой минуты. И странным было внезапное интуитивное чувство, заставившее Алексу перестать его бояться и таким образом освободиться от слепого отчаяния. Это позволило ей твердо выдержать его взгляд и приковать его к себе так властно, что он вдруг стал глядеть куда-то ниже ее лица и, втянув в себя воздух, произнес деланно угодливым тоном:
— Ах, ваше очаровательное бархатное платье совсем испорчено! — Затем он резко отвернулся и пробормотал с сомнением в голосе: — Боже мой, Браун, неужто вы и впрямь думаете, что мы смогли бы точно узнать, что их светлость могли позабыть? У меня такое ощущение…
— Ой, прекратите! Ради всего святого, неужели вам всего этого недостаточно? Зашли довольно далеко, не так ли? Это же было известно с самого начала…
Алекса прерывисто вздохнула и начала подниматься с пола, но Чарльз положил обе руки ей на плечи и не дал этого сделать, наклоняясь над ней и произнося мягким тоном:
— Дорогая моя, ты, кажется, совершенно не в себе, верно?
— Чарльз, дайте ей договорить. Я очень хочу выяснить от нее все то, что я всегда знал сам.
— Николас никогда меня не насиловал. Никогда! Я солгала. Я солгала, потому что так разозлилась на него. Но я никогда не думала… Откуда мне было знать, что вы дойдете до такого безобразия? Вы… — говорила она ровным голосом, чувствуя, как нарастающий страх сковывает ее всю, но продолжала выплевывать слова прямо в его улыбающееся лицо. — Вы сукин сын! Мясник! Если кто и заслуживает суда, так это вы!
Ньюбери хохотнул невесело и сказал с издевкой:
— Стало быть, сим доказано, что леди — шлюха или шлюха в роли леди. Признаете? И даже на коленях, словно святая или раскаявшаяся грешница?
— Я уже призналась в том, в чем вы хотели заставить меня признаться, и я могу повторить, чтобы доставить удовольствие. Да, я лгала. Я лгала! Не было ни насилия, ни принуждения. Я делала это по своей воле. И я не должна каяться на коленях перед такими развратниками и подлецами, как вы все!
Тяжело дыша, Алекса пыталась вырваться из-под навалившихся на нее рук Чарльза, пригибавших ее книзу, а когда его пальцы сомкнулись у нее на шее и он злобно выругался ей в лицо, она вонзила ногти в одну его руку, а зубы — в другую. Затем, не дожидаясь, пока он ударит ее, она воспользовалась его кратким замешательством и со всей силы отшвырнула от себя, вскочила на ноги и в ярости встала перед ним.
Предостерегающий возглас Ньюбери остановил лорда Диринга, уже собиравшегося выполнить угрозу, ставшую очевидной по зверскому выражению, появившемуся на его обычно приятном лице.
— Чарльз! Не надо! Это не кончится добром, вы же знаете.
— Но вы же видели, что она мне сделала. Видели? Да ее нужно…
— Чарльз! — повторил Ньюбери уже более резким голосом, и это утихомирило лорда. Ньюбери взглянул на Алексу и улыбнулся: — Значит, ты вполне можешь защитить себя, когда это нужно, да? А когда тебе придет в голову переспать с мужчиной, ты затащишь в кровать любого, не так ли? О Боже! Нет ничего хуже развратной бездушной сучки, которая к тому же и нагло врет! Посмотри, что ты сделала с моим несчастным племянником, который относился к тебе с таким уважением и даже предложил тебе руку и сердце. Ну и… разумеется… надо спросить все еще безмолвствующего Николаса, что он думает обо всем этом? В конце концов, нельзя забывать, что он пострадал больше всех из-за своего ошибочного и весьма глупого представления, будто ты нуждаешься в защите от… Ну ладно, во всяком случае, вместо того чтобы сказать правду для защиты самого себя, он предпочел повторять твою ложь в твою защиту. И оказывается, все это впустую. Такая глупая, ненужная жертва. Быть посаженным на цепь, как собака, чтобы каждый день получать кнут…
С побелевшим лицом Алекса произнесла крайне взволнованным шепотом:
— Чтобы каждый день… О Боже, нет! Каждый день? Почему? Ну почему мне ничего не сказали? Почему меня не подвергли «суду» и тоже не допросили? Если бы я предполагала…
— Как это — почему, — сказал за ее спиной Чарльз голосом, переполненным местью, — тебя же как-то допрашивали. И все зависело от того, что скажет Эмбри, ты же знаешь. И если бы он сказал правду, тогда, дорогая моя леди Трэйверс, я бы пользовался вами много-много раз, но при совсем иных обстоятельствах. Особенно если учесть, как вам нравится посещать бордели и получать плату золотыми цепочками, коими вы обтягиваете ваши бедра. И я не единственный, кто ложился на вас… на тебя, шлюха!
— Чарльз, Чарльз! Она же все-таки ваша невеста, и мы должны помнить, что, хотя «суд» закончился и приговор вынесен, наказание еще не выполнено до конца. Конечно, неприятно быть палачом, который должен бить кнутом сознавшуюся проститутку, правда ведь, Николас? А тебе понравится быть самому наказанным кнутом? Скажи мне еще раз.
— Нет! — истошно закричала Алекса, пытаясь открыть дверь. — О, не надо! Не надо!
Но Ньюбери уже строго взглянул на Брауна и кивнул. Ей снова пришлось наблюдать за всем этим и чувствовать, как вздрагивает ее тело, как будто кнут одновременно касался и ее.
— Ну как? Понравилось?
— Нет. Проклятие, нет! Мне это… совсем не нравится. Вы довольны?
Он с трудом выдавливал из себя слова. Это была агония, и причиной всех его мучений была она. «Я этого не перенесу, — подумала Алекса. — Я этого не выдержу! Как он может?» Она заметила, что Ньюбери следит за ней, словно чего-то ждет. И она поняла, чего он ждет.
— Каковы ваши условия? — спросила она, и на этот раз уже ей пришлось выдавливать слова из пересохшего горла. — Скажите, каковы они, и я выполню их. Будьте вы прокляты! Но если вам нужно только мое признание, что я солгала умышленно, тогда вы его уже получили и можете нас отпустить.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62