А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Глянь, какая машина! – восклицаю я, остановившись около сине-стального автомобиля с сиденьями цвета слоновой кости и приборной доской полированного дерева. – Класс!
Я не разбираюсь ни в марках, ни в годах выпуска, да и вообще о машинах знаю совсем немного. – но в эту влюбляюсь с первого взгляда.
– «Мустанг», – определяет Финн, взглянув на логотип. – Да, шикарная штука. Реликт пятидесятых.
– Машина моей мечты! – восхищаюсь я. Поставив на землю коктейль, чтобы не заляпать сверкающие бока чудесной колесницы, я подхожу ближе и заглядываю внутрь. Представляю себе, как мы с Зейном мчимся на этой крошке по калифорнийскому побережью: Энди Уильяме распевает нам серенады, и черные волосы Зейна змеями Медузы трепещут на ветру.
– Мне кажется, вы с ней друг другу подходите, – замечает Финн. – Хочешь залезть внутрь и проверить?
Я прихожу в ужас.
– Да ты что! А если появится хозяин?
– Здесь никого нет. Ты же не станешь ее угонять – просто посидишь за рулем. Давай, пока есть возможность!
Я отступаю назад.
– Ни за что!
– Ну, если ты боишься, сяду я!
Он открывает дверцу водителя и проскальзывает внутрь.
– О, да здесь не только красиво, но и удобно! Сиденья, похоже, на пружинах.
– Финн! Вылезай немедленно! Кто-то идет! – паникую я.
– Боже, да у нее ключи в зажигании! Что, если…
Я оборачиваюсь. Тот человек определенно идет в нашу сторону.
– Финн, пожалуйста!! – Я пригибаюсь и шепчу отчаянным голосом: – Выходи! Выходи, я тебя умоляю!
Он поворачивает ключ, и сердце мое леденеет.
– Садись в машину! – улыбается он.
Я очень ясно представляю, как запрыгиваю в автомобиль и мы пускаемся наутек. Первой жертвой угонщиков, видимо, станет ни в чем не повинный хозяин машины – мы задавим его задним ходом.
Финн заводит мотор и высовывается из окна. Лицо его сияет улыбкой.
– Джейми, это моя машина! Залезай!
Тот человек проходит мимо и садится в ярко-красный спортивный автомобиль.
Но я все еще сомневаюсь.
– В самом деле, она же синяя… – рассуждаю я вслух.
– А что ты еще хочешь? Дельфина на дверце? – смеется он. Затем, заглушив мотор, выскакивает наружу, обходит машину и распахивает багажник. Я вижу костюм ныряльщика и какие-то инструменты. – Убедилась?
– Ну… да, наверно, – сдаюсь я. Сердце еще отчаянно колотится в груди. – Просто я была уверена, что ты ездишь на какой-нибудь сухопутной субмарине…
Он только улыбается в ответ.
– Нет, но каков мерзавец! – возмущаюсь я вслух. – Заграбастал себе машину моей мечты!
Мы выезжаем на Стрип, и я испытываю укол сожаления, но тут же напоминаю себе, что все в порядке – Зейна все равно в городе нет. А пока можно заполнить пустоту разговорами о нем.
– Расскажи, как вы с Зейном познакомились?
– Прихожу я как-то к антрепренеру «Золотых Парней», чтобы спросить, не возьмут ли меня в труппу…
– Что?!
– Шутка! Легко же ты купилась!
– Скажи, пожалуйста, – говорю я сердито, – кто ты такой и куда делся мой старый знакомый – застенчивый Финн, специалист по рыбам?
В ответ он только улыбается и переводит взгляд на дорогу. Не люблю молчунов – с ними как-то неуютно. Но, видно, придется привыкать.
Через несколько минут мы выезжаем на шоссе и набираем скорость. Теперь я по-настоящему ощущаю запах приключения. Кстати, первого за много лет приключения без Иззи. Надо сказать, в одиночку я чувствую себя свободнее и храбрее.
Постройки остались позади: направо, налево и впереди – лишь унылая плоская пустыня да нереальные, словно акварельные, горы на заднем плане. Вспоминается Девон: чистенькие домики, аккуратные рощицы, извилистые проселки… Здесь все как-то увеличено: небо больше, горизонт дальше. Ветер несет вдоль дороги колючие шары перекати-поля. Я на другом конце света – и это здорово! Строго говоря, радоваться нечему: сижу в машине с почти незнакомым человеком, еду неизвестно куда – и тем не менее меня охватывает чувство покоя и безопасности. Восхитительное чувство. Я закрываю глаза и подставляю лицо солнцу, поглощая энергию его лучей.
Вдруг меня оглушают трубные звуки. Что такое? А, понятно: вступление к песне Дина Мартина «Удар по голове».
– Извини! – улыбается Финн и приглушает звук своего стерео.
– Все нормально, я люблю эту песню! – отвечаю я и, чтобы подтвердить свои слова, принимаюсь подпевать Дину.
Обожаю петь в машине. Это удивительно поднимает дух. Чем больше хор, тем лучше. Голос, слух – все это неважно; главное – громкость!
Помню, как однажды по пути из Блэкпула, куда ездили на выходные, мы с Иззи всю дорогу работали на подпевках у «Аббы». «SOS» в нашем исполнении звучала поистине душераздирающе. Разумеется, такой путь к катарсису не всем по душе. Папа не мог с ним смириться, пока я не пригрозила: «Запрещаешь мне петь в машине? Ладно, буду плясать!»
За Дином Мартином вступает Фрэнк Синатра. Я всасываю через соломинку последний тягучий глоток коктейля и удовлетворенно вздыхаю. Следующие сорок пять минут мы хором подвываем великому человеку, нисколько не смущаясь тем, что наши представления о гармонии друг с другом явно не гармонируют.
Перед нами вырастают молчаливые нагромождения ржаво-красного камня. Мы глушим мотор и выходим из машины. Финн отступает назад, чтобы дать мне спокойно насладиться видом. Я машинально лезу за блокнотом – но перо замирает на полпути. Какие подобрать слова? Я оглядываюсь кругом и записываю первые ассоциации, что приходят в голову: «доисторический», «радиоактивный», «терракотовый». Финн протягивает мне бутылку воды.
– Об этом месте ты тоже напишешь?
– Все может быть. – Я пожимаю плечами, не желая говорить о своих планах всерьез. – Просто делаю заметки, на всякий случай.
– Ботинки взяла? – спрашивает он.
– Ботинки? Зачем? Для прогулки и эти подойдут, – и я показываю на свои прогулочные туфли, уже присыпанные ржавой пылью.
– Для прогулки – да, а для восхождения?
– Очень смешно! Так и вижу, как я ползу по отвесной скале!
– Неужели никогда не лазила по горам?
– Слушай, у нас в Тинмауте тоже есть красные скалы. Но это не значит, что мы обязаны по ним лазить.
– Тоже красные? – вдруг интересуется он.
– Ну да, как эти. Или, может, немного посветлее. Скорее розовые. Как пляж на закате или… вот, знаю: цвета ревеня. Эти, пожалуй, потемнее будут…
Он молчит и улыбается. От этой улыбки мне становится нехорошо. Ну и пусть улыбается, сколько влезет. На гору я не полезу. Ни за что.
– Почему бы нам просто не прогуляться? – предлагаю я. – Если решим лезть на гору, я буду тебя только задерживать.
Он молчит.
– Ну хорошо, если тебе непременно нужно наверх… Неужели здесь нет какого-нибудь симпатичного пологого подъемчика, с которого открывается сказочный вид?
– Конечно, есть, – пожимает плечами он. – Только пыли там не меньше, чем здесь. Думаю, тебе стоит переодеться. У меня в багажнике есть запаска.
«Запаска» – ничего себе! Кто я ему, спущенная шина?
Финн разворачивает тюк с одеждой и бросает мне что-то джинсовое и скомканное.
– Они чистые, – говорит он.
– Что это за сельскохозяйственные штаны? – говорю я.
Он смеется.
– Хорошее определение! Переодеться можешь вон там, в туалете. Да, и, наверно, стоит надеть что-нибудь наголову.
Из туалета я выхожу в новом костюме – получилось нечто среднее между фермером и дворником – и обреченно жду, когда Финн начнет надо мной смеяться. Но он не смеется. Просто кивает и продолжает зашнуровывать высокие ботинки.
Из под бейсбольной кепки крупными каплями стекает пот. Уже. Что же дальше будет? К концу путешествия волосы, наверно, пропотеют насквозь. А как смотрятся эти, с позволения сказать, джинсы сзади – и подумать страшно!
– Тебе не кажется, что к такому наряду подойдут вилы в руках и цигарка в зубах? – интересуюсь я, подворачивая сельскохозяйственные штаны, чтобы не спотыкаться при ходьбе.
– Ты и так классно выглядишь, Джейми, – с лучезарной улыбкой отвечает Финн.
– Зови меня просто: «Эй, малый!»
– Эй, малый, вперед!
ГЛАВА 20
«Слава богу, что Зейна здесь нет!» – утешаю я себя, смахивая с верхней губы капельки соленого пота. Если бы Зейн увидел меня в таком виде – я бы этого не пережила!
Многие годы я училась жить со своей проблемной фигурой, подчеркивать ее сильные стороны и скрывать слабые – и зачем? Все погибло в пять минут. И какого черта, спрашивается, я все угрю убила на маникюр? Первый же крутой уступ поставил меня в положение буриданова осла: справа шершаво и слева шершаво, за что не схватись – абзац ногтям.
Финн, заметив, что меня нет рядом, оборачивается и протягивает руку. Наши потные ладони слипаются, и ржавая пыль на них превращается в пасту. Через несколько минут мы раскрашены же хуже индейцев. Эх, Надин бы сюда – вот кто не выходит из дому без влажных салфеток! Почему в тех крайне редких случаях, когда она нужна, ее никогда нет рядом?
Финн прыгает с уступа на уступ, словно снежный барс – да нет, это сравнение даже близко не передает его ловкости, гибкости, грациозной элегантности движений. Встретив трещину (не припомню, сколько их было – на мой взгляд, и одной многовато), он дожидается меня, подбадривает и следит, чтобы я не свалилась в пропасть.
Один раз я пробую выпрямиться и осмотреться – но едва не лечу с горы вниз головой, когда понимаю, на какую головокружительную высоту мы забрались. Нет, лучше уж смотреть себе под ноги. Внезапно Финн останавливается.
– Вот мы и пришли, – говорит он, окинув взором расстилающиеся вокруг бескрайние просторы. – Можно присесть, Счастлива?
– Ты и не представляешь, насколько! – сообщаю я и мешком валюсь на землю. Слышится явственный хруст костей.
Несколько минут я заново привыкаю к блаженству неподвижности; затем поднимаю глаза – и понимаю, зачем Финн притащил меня сюда. Вид и в самом деле потрясающий: все оттенки бирюзового неба в изломанной зубчатой раме гор. Я достаю фотоаппарат и делаю несколько снимков, хотя понимаю, что фотография не передаст этого буйства цветов.
– Какая красота! – вздыхаю я.
– Стоило ради этого лезть на гору? – усмехается Финн.
– Ну уж не знаю! – ворчу я и лезу в рюкзак за бутылкой воды.
Финн протягивает мне свою. Он и сам только что пил: по подбородку стекает вниз прозрачная капелька. Если слизнуть, она будет соленой… И со вкусом рыбы, напоминаю я себе. Эта мысль меня отрезвляет.
– Знаешь, дома, в Тинмауте, я однажды попробовала забраться на гору, – говорю я. – Ох, что это был за кошмар! Я решила добраться до вершины, откуда открывался вид на море: в горах были проложены тропинки, но мне показалось, что быстрее и интереснее будет лезть напрямик. Поначалу все шло прекрасно: я карабкалась, как обезьянка, и воображала себя Индианой Джонсом. Но вот, когда три четверти пути остались позади, я вдруг замечаю, что стою на узеньком уступчике, впереди – отвесная стена, позади – тоже, и что делать дальше, непонятно! Меня охватил дикий ужас! А невдалеке, по тропинке, как ни в чем не бывало поднимаются нормальные герои, которые, как известно, всегда идут в обход. Что мне оставалось? Только одно: сделать вид, что торчу на уступе ради собственного удовольствия, Я вытащила из сумки фотоаппарат и принялась снимать морской пейзаж. Представляешь, какой у меня был дурацкий вид? Вдруг камешки под ногами начали осыпаться, и я поехала вниз. Вжи-ик – и до самой земли! Разодрала штаны, ободрала ладони и коленки и чуть не выла от боли и обиды, когда приземлилась.
Зачем, интересно, я все это рассказываю? Опасаясь, чтобы Финн не составил обо мне превратное мнение, торопливо добавляю:
– Вообще-то я не трусиха. Просто иногда боюсь. – Я не дам тебе упасть, – просто отвечает он.
Я поднимаю голову, зачарованная романтичностью этих слов. Но тут же соображаю, что он имел в виду нечто весьма приземленное не поведет меня по опасному маршруту, только и всего. Расслабься, Джейми. Я отворачиваюсь и щурюсь на солнце.
«Я не дам тебе упасть». Такой фразы можно ожидать всю жизнь. Она обещает нежность и защиту. Качества, которые часто встречаются у дезодорантов и гораздо реже – у мужчин.
Повернувшись, я вижу, что Финн уже открыл помятую жестяную, банку красок и налил в углубление немного воды. Он растирает сухие краски между пальцами и растворяет в воде.
– Пока ты пишешь, я немного порисую, – говорит он так, словно ничего обычнее и представить нельзя.
– А-а. Ладно.
Я давно забыла о записях. Сижу, скрестив ноги, с блокнотом и ручкой в руках. Смотрю на три слова на чистом листе. И кое на что еще. Например, на то, как Финн наносит мазки на измятый лист этюдника…
Десять минут спустя Финн отрывается от рисования и видит, что я бездумно ковыряю ручкой пыльную каменистую почву.
– Что, не хватает слов?
Я киваю.
– Иззи говорила, что ты увлекаешься поэзией. Я думал, эти места тебя вдохновят.
– Когда это она тебе сказала?
– В «Сырных лепешках». Когда ты вышла в туалет, если быть точным.
– Хм… Странно, что она об этом заговорила. Я не пишу стихов. Когда-то, еще в школе, пробовала: а потом прочла классиков и поняла, что мне с ними тягаться не стоит.
– Что за глупость!
– Спасибо.
– Нет, я серьезно! Думаешь, я ставлю себе целью потягаться с великими художниками? Это было бы безумием. Чтобы наслаждаться своим делом, не обязательно делать его лучше всех!
– Да, разумеется, но…
Тяжело с людьми, которые не понимают самоуничижительного английского юмора.
– Знаешь, у меня есть старший брат. Он – хороший художник, по-настоящему хороший, Мне всегда нравилось рисовать, но в юности казалось, как и тебе, что это бессмысленно: такого таланта, как у брата, у меня нет, перегнать его не получится, а прослыть неудачным подражателем неохота. Поэтому я занимался тем, что брату не давалось: спортом и наукой. И в результате стал аквариумистом. Но с годами я кое-что понял. Мне нравится моя работа, потому что она бескорыстна. Мне нет нужды зарабатывать на жизнь; я не стремлюсь к признанию, не хочу никому ничего доказывать – просто занимаюсь тем, что мне нравится.
Я тупо смотрю на его шевелящиеся губы. Вот и суди о людях по внешности! Можно ли было ожидать такого красноречия от человека, полжизни проводящего в обществе рыб? Чувствую себя дурой – знакомое чувство и очень неприятное.
Будь здесь Иззи, Финну не удалось бы меня озадачить. Начать с того, что Иззи ухохоталась бы над его увлечением живописью. Для нее не существует ни рефлексии, ни сопереживания. Наши с ней задушевные разговоры происходят обычно под конец бурного застолья и кончаются тем, что кто-нибудь сваливается под стол: речь идет, разумеется, исключительно о «мужиках и как с ними бороться». Куда интереснее, чем сейчас с Финном! Нет, интереснее – не то слово… Может, просто привычнее?
Словом, тине очень неуютно. И от этого я злюсь.
– А это ты делаешь, чтобы кому-то что-то доказать? – указываю я на коробку с красками.
Он поднимает глаза. Что это – вспышка боли? Затем улыбается:
– Нет, не для этого.
Что за глупость я сморозила! Умирая от стыда, хочу загладить свой промах какой-нибудь милой репликой – но, как назло, ничего не лезет в голову. Однако это неважно: несколько секунд спустя он вновь погружен в свое рисование. Я снова злюсь – теперь оттого, что про меня забыли. Так, а это что свербит в сердце? Старая знакомая – зависть!
Я еще помню, что такое увлеченность своим делом. Помню, что это значит – когда забываешь обо всем на свете и ни чужое одобрение, ни чужие насмешки не имеют уже никакого значения.
Беспомощные юношеские вирши принесли мне пользу: я изучила свои чувства и научилась выплескивать на бумагу то, что кипит в голове. Или в сердце. Горечь, гнев, отчаяние не так уж страшны, Когда они – всего лишь ровные строчки на белом листе.
Я заглядываю Финну через плечо:
– Можно посмотреть?
– Конечно.
Я вижу, как он подбирает с земли щепоть красной пыли и легонько втирает в только что нарисованные горы.
– В каждую картину я добавляю немного почвы из того места, где она была написана. Теперь ты можешь прикоснуться и почувствовать: это настоящее. Вечная проблема иллюзии и реальности.
– А как ты думаешь, – вдруг выпаливаю я, – что лучше? Иллюзия или реальность?
– А тебе как кажется? – отвечает он вопросом на вопрос.
«Не заплывай на глубину!» – мысленно предупреждаю я себя. – Не знаю. Наверно, иллюзия – ведь реальность по большей части такая дрянь! Я, конечно, не говорю о Лас-Вегасе: здесь все иллюзии реальны, – улыбаюсь я.
– Но этот рисунок – тоже иллюзия, – возражает Финн. – Он создает впечатление, что ты смотришь на горы. Но горы реальны. Что ты выберешь: клочок бумаги – или все это?
Рисунок очень хорош, но с великолепием гор его не сравнить даже из вежливости.
– А как ты думаешь, откуда берутся иллюзии?
Я беспомощно пожимаю плечами. Вот так влипла!
– Иллюзии основаны на реальности, – говорит он. – Твои мечты – это тоже реальность, только повернутая наилучшим для тебя образом. Когда кого-то любишь, то мечтаешь о нем, верно?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40