А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Гьюви взлетел на кормовую палубу и встряхнул раба за шиворот так, что у того клацнули зубы, едва успев прихватить за краешек душу, чуть было не вылетевшую прочь от испуга.
Он не знал языка северян, но не надобно никакого языка, чтобы понять, когда вот в такой форме тебя обвиняют в чем-то нехорошем.
— Я ничего не знаю! — завопил он на «языке корабельщиков». — Я ничего дурного не делал!
А для Гьюви, не знавшего «языка корабельщиков», это тоже было полною невнятицей. Но, по крайней мере, не для Гэвина. А столько крику на корме своей «змеи» Гэвин, даже нынешний Гэвин, не вспоминая о Гэвине Счастливчике, не мог допустить.
— Гьюви! — сказал он.
— Эта тварь точно ожидала совсем другой какой-то корабль, капитан, — сказал тот.
— Хорошо, — ответил Гэвин. — А теперь — давай на нос.
Гьюви отпустил шиворот пленника, отчего тот сразу (корабль как раз нырнул вбок с волны) плюхнулся на палубу.
— Они стоят, капитан! — прокричал дозорщик.
И у Гьюви, сына Отхмера, в глазах вдруг зажегся тот самый огонь, который жертвы тигра-людоеда видят только один раз в жизни.
— На нос, — повторил ему Гэвин.
Может быть, это было лишнее. А может быть, и нет. В любом случае Гьюви Хиджара ушел. И он еще только перешагивал вниз с кормовой палубы, когда Гэвин крикнул дозорщику:
— Точно?
Кроме него, все молчали. Ну разве что храпел кто-нибудь, не успевший еще проснуться.
— Точно, капитан. Точно стоят, — отвечал дозорщик. Голос у него был такой, словно приходилось перекрикивать наваливающийся Ярый Ветер, как твердь земная входящий в горло.
— Весла! — скомандовал Гэвин. — Мачту в колыбель! Агли! — Сигнальщик был рядом, так что здесь уже кричать не пришлось. — Протруби им — мы поворачиваем.
С «Лося» сразу ответили. Ответили, что поворачивают тоже. Там еще не знали, что случилось. Им еще предстояло увидеть это, а среди сигналов рога нет такого, чтобы объяснить.
«Дубовый Борт» шел туда долго. И гребцы молчали. Обычно если не поют, то хотя бы выдыхают все вместе какие-то возгласы — так дело идет легче. Сейчас, кроме голоса бортового, на «змее» не слышно было почти ничего.
Одинокий парус впереди не шевелился. Потом дозорщик с носа крикнул, что уже видит горы Ферей. «Дубовый Борт» летел вперед, теперь уже разогнавшись так, будто шел на таран.
Фаги, вышедший на корму тоже, горестно крякнул:
— Хороший был корабль.
— Э-эх, — сказал Пойг, сын Шолта. И большая часть «ближней дружины», тех, кто должен стоять на корме возле капитана, уже была здесь. — Остановились, — продолжал Пойг. — Ну как же это так! Кто ж здесь останавливается? Горы ж еще видно.
— Нет, — сказал Гэвин. — Они делали поворот — видишь? И рей заело. Пока очищали — потеряли ход. На веслах нужно было идти.
«Олух был капитан», — добавил он про себя.
А корабль стоял. Стоял, парус его выгибался против ветра — так как надувал его ветер несколько дней назад, тогда, когда легло на него заклятие, и вымпелы над кормой стояли, точно жестяные, против ветра, и стало можно уже различить фигуры на палубе. Они тоже стояли — наверное, не они сами, а их одежда.
Какая-нибудь ерунда окажется на тебе надета незащищенная — и готово. А может быть, и защита не выдержала. Это тоже бывает.
Собственный плащ становится тебе тюрьмой, и потом приходят и берут — хоть голыми руками. А если Заклятие Неподвижности добирается до самого человека — тогда оно просто убивает. Все живое оно убивает, потому что жизнь движется, — так думали северяне.
Они, в общем-то, очень мало про это заклятие знали. И потому боялись его, боялись больше смерти, больше бесчестия, больше…
Гэвин с каким-то особенным, острым интересом искал глазами капитана. Говорили — капитана такого корабля заклятие достает в любом случае. Потому что корабль и его капитан — это как корабль и его Метка, слишком они близки друг другу.
Но капитана он не видел. Впрочем, понятно. Ведь на этой «змее», оторвавшись уже довольно далеко от берега, не ожидали ничего худого. И капитан не ожидал. Может, он был в каюте где-нибудь.
Первое впечатление прошло, и на «Дубовом Борте» стали понемногу разговаривать. Это ведь особенно страшно, когда издалека. Потом привыкаешь понемногу. Хотя — какое уж тут привыкание.
— «Откуда?»
Этот вопрос был у всех на уме, а у некоторых и на языке тоже. Это не могли быть свои — те, ушедшие на Мону. Гэвин увидел бы по Меткам, случись с кем такое Но вдруг свои — другие свои, знакомые, родные, из Хюдагбо, а то еще, чего доброго, из соседней округи…
В расписную корму корабля всматривались так, как будто в лицо покойника. Только, в отличие от мертвеца, она не переменилась ни в чем — ее легче было рассматривать.
— Кто его знает, — сказал наконец Пойг, сын Шолта. — Похоже, из Королевства откуда-то.
А «Дубовый Борт» уже шел вокруг «остановленного» корабля, шел так, как обходит землю солнце, как всегда положено обходить вокруг мертвеца, или кургана, или места, где был погребальный костер, — если знаешь, что там был костер.
Эх, какой там костер! Самое, быть может, подлое — что людей, так погибших, даже и похоронить-то нельзя. Ни вызволить оттуда, ни сжечь вместе с кораблем. Нечему там гореть. Потому что и корабля там нет — это только кажется, что он есть, и если налетишь на него или потрогаешь — тоже покажется, что он есть… а впрочем, все эти объяснения уж чересчур мудреные.
Так он и будет стоять — птицы занесут его своим пометом, рачки попытаются точить его, да не смогут, губками обрастет днище. Потом заклинание иссякнет понемногу, сойдет с корабля, и, освободившись, пойдет он ко дну.
Но еще долго будет стоять сначала, уча проходящие мимо корабли с черными парусами страху — как думают южане; а на самом деле — ненависти.
На «Дубовый Борт» ветром донесло трупный запах с того корабля. Значит, все-таки заклинанием достало не всех. Может быть, тем, кого не достало, повезло даже умереть в бою.
На вымпеле — теперь это можно было разглядеть — знаки были неизвестные Гэвину: три золотые птицы.
И вот тут пиратский капитан обернулся и взглянул на бани Вилийаса, который невесть почему оказался рядом. А точнее — это Гэвин с ним оказался рядом, ведь «Дубовый Борт» обходил погибший корабль по солнцу, а стало быть, корабль был с правого борта, где полоняник стоял.
И впервые в жизни бани Вилийас вдруг оказался близок к тому, чтобы возненавидеть Претави по-настоящему, глубинами души, а не прихотями своей горделивости и убеждениями родственников. Узурпаторы Претави хотят показать тупоголовой толпе, что рука у них твердая и могущественная, — а человека, по крайней мере не менее знатного, чем они, сейчас из-за этого убьют.
— Их головы сейчас в Сидалане, — проговорил он негромко. — Рядом с головой одного моего родственника, двоюродного брата. — Он не знал «язык корабельщиков», но знал «шабиниан», «язык чтений», а это ведь тот же самый аршебский, только очищенный и украшенный поколениями писателей и ораторов за долгие сотни лет.
Какое-то время Гэвин смотрел на него. А потом произнес фразу, героизм которой мог бы оценить один молодой приказчик-хейлат из города Тель-Кирият.
— Деньги есть деньги, — сказал он. — Деньги есть деньги, даже от Алого Дракона!
Впервые за очень много времени людям на корме «Дубового Борта» показалось вдруг, что они опять понимают своего капитана.
«Лось», подошедший уже достаточно близко к «змее», над которой летели в никуда три золотые птицы, тоже поворачивал, обходя ее по солнцу, — как всегда обходят покойника, или курган, или место, где был погребальный костер, если знаешь, что там был костер.
ПОВЕСТЬ О МОРЕ К ЗАПАДУ ОТ ДО-КАЙЯНА И ОСТРОВЕ СИКВЕ
Шторм, который «Дубовый Борт» и «Лось» пережидали рядом с островом Балли-Кри и горой того же названия, корабли, отправившиеся к острову Мона, повстречали в море, южнее острова Джуха, одного из самых южных Кайнумов.
В это время они опережали Гэвина на один дневной переход. Облака, две ночи назад проползавшие по небу на север, против ветра, предупредили их кормщиков о том, что в вышине — хотя у поверхности моря все еще надувает им паруса ветер-северянин — уже хозяйничает южный ветер, по прозванию ветер-нахожай.
К тому времени, когда он спустится к земле, он должен стать уже юго-западным, затем перейти в западный ветер, приносящий с собою штормы и дождь. После этого ветер станет северо-западным, потом прочистит небо, и погода улучшится.
Для промысла штормовая погода бесполезна — тут не до того, чтобы охотиться за «купцами», да и углядеть их в такую погоду нелегко. Однако корабли, совершающие переход, могут использовать силу крепкого ветра для того, чтоб он поднес их поближе к цели. Конечно, для этого надобно быть уверенными в своих кораблях, в их способности переносить бортовую качку и высокую волну и держаться круто к ветру при сильных ветрах. Так уверенными, например, как обычно бывали уверены в своих кораблях пираты-северяне.
Само собою, надолго они не подвергали свои суда такому испытанию по доброй воле. Однако если по приметам — а у каждого кормщика на погоду тысячи собственных примет — получается, что круто к курсу ветер не будет держаться слишком долго и не будет при этом слишком сильным, — то почему бы и нет.
В скелах об Йолмурфарас утверждается, что Ткуди, кормщик на «Остроглазой», сказал об этом:
— Кое-кому следовало бы на небо побольше глядеть, а не полонянке своей в шаровары. Ну да мне-то что. «Остроглазая» при любом ветре удержится.
Добавляют, что он намекал на кормщика с «Коня, приносящего золото», с которым одним Сколтис будто бы и посоветовался.
Скелы о Злом Походе пересказывают это немного иначе. Рассказчики в них тоже говорят, что Сколтис не спрашивал ничьего мнения, кроме своего кормщика — ну и брата, разумеется; однако прибавляют, что кормщик Сколтисов, пока корабли ночевали на Джухе, успел поговорить с несколькими другими. Тревожила его килитта, которая сама по себе для бокового ветра совсем не приспособлена.
Парус, от которого килитты получили свое название, — килиат — хороший и быстрый парус для попутных ветров, но ветер под прямым углом к курсу — это ему не под силу. Чтобы добыча не связывала руки, Кормайс еще на Кажвеле не поленился, потратил на это полдня, однако на мачту килитты приладили другой рей, с косым парусом.
Однако парус килиат устроен так, что тянет корабль не только вперед, но и немного вверх. Корпус килитты, само собою, строится под это его свойство. Под косым парусом она пошла уже иначе, сильнее зарываясь в воду носом; это можно было бы попытаться исправить, расположив по-особенному груз, но груза на килитте почти не было.
С кормщиком Кормайсов никто насчет этого не разговаривал. Когда Керт Лысый, Сколтисов кормщик, подошел туда, Корммер тут же прицепился к нему, спрашивая, а для чего это нужно. Объяснения ему не понравились. Дом Ястреба соглашался ходить под рукою у Дома Всадников, но только вроде бы как, да и то со скрипом. Ведь о том, что эта килитта пойдет именно в ту часть добычи, которая достанется Кормайсам, еще окончательно не договорились. Впрочем, если бы даже и договорились, закрепить это своим решением мог только совет. Но за матросов и кормщика Кормайс уже поставил на нее своих людей, не хуже других помня о том, как Серебристый Лис ответил росомахе:
— Этот селезень уже у меня в норе; а теперь забери его отсюда, коли сумеешь!
— О своей добыче мы сами сносно сумеем позаботиться, — сказал Керту Лысому Корммер.
Не рассказывается, чтобы у этого костра дошло до ссоры. Однако Керт, видя, куда поворачивают слова, не стал затягивать гощение свое надолго. Сам он полагал, что западный ветер продержится час или два, не дольше, а стало быть, если даже какой корабль по ветру унесет, на берег вывалить не успеет.
На острове Джуха Ферейские горы видны только в ясную погоду, и это означает, что до них целый дневной переход, где-то две тысячи длин большой, с тремя дюжинами весел, «змеи».
С утреиницей-звездой они ушли с Джухи, и уже вскоре, к концу утреннего часа, ветер натянул на полнеба облаков, опускавшихся все ниже к воде.
Погода была, по меркам северян, не что чтобы и шторм — они такое называли просто «крепко задувает». Шторм, по их понятиям, — это когда волны седеют от пены целиком. А здесь всего только ветер набросал кое-где в ложбинах между волнами белые клочья шерсти, выдранной им из руна барашков-гребней, и демоны ветра еще кувыркались на лету, а не мчались прямо, с визгом, раздирающим уши, как они это делают, когда подходит уже к настоящему шторму.
Так продолжалось час, другой; корабли разносило друг от друга, а за серыми полотнами ливня, пролетавшими то здесь, то там, им все труднее было друг друга разглядеть. Ни солнца, ни горизонта — вместо них черно-серые облака и брызги, висящие в воздухе. Ветер все еще был западным, но они этого не знали. Чтоб не слишком заливало, они и без того шли не вполветра, а немного меньше; к тому же их сносило.
Уже около вечернего часа с «Черной Головы» увидели впереди от себя скалу — один из островков, рассеянных вдоль побережья Кайяны. Точней сказать, эта скала была вперед и влево, их проносило мимо, но она означала, что затащило их гораздо ближе к берегу, чем позволительно. Кормщик Дьялверов стал поворачивать настолько круто к ветру, как только мог; что ему примстилось — кто его знает; поскольку многие другие скалы этой не видели, там ничего не понимали; «Черная Голова» вылетела из стены дождя прямо под боком «Норки», Йолмеровой однодеревки, и они едва сумели разойтись. Но в это время «Копь, приносящий золото» тоже свернул, за ним и другие, и таким курсом они шли весь вечер и ночь.
Все это время ветер был почти одинаков; к полуночи он усилился, а потом стал спадать, однако же до самого утра корабли боролись с ним, не зная, далеко ли до берега и не вынырнет ли тот вот-вот под самым днищем. Это была тревожная ночь еще и оттого, что корабли текли — как текут, впрочем, всякие на свете корабли, — а еще их сильно заливало, и на них вычерпывали воду даже и те, кому не хватило черпаков.
Поутру, когда они снова смогли видеть море вокруг, для большинства команд оказалось, что вокруг и видно одно лишь только море. Да еще со временем народились из серого и промозглого предутреннего мира, стихающего ветра и нестихающих волн очертания берега на востоке, который помог им понять, где они. Лишь некоторые, кого не очень сильно разнесло друг от друга, сходились и окликали случайных соседей.
Никто из этих четырнадцати кораблей не потонул в ту ночь, только нескольким сорвало паруса; у «Жителя фьордов», торгового корабля Сколтисов, сильно открылась старая течь, и «Зеленовласка» лишилась рея, что треснул в один из порывов ветра, но на ней вскоре справились и поставили запасной. Во всяком случае, метки сказали Гэвину именно это. Между прочим, сказали они это уже утром, когда Гэвин проснулся. Вот и пойми после этого людей. При желании он мог не спать хоть четыре ночи подряд, и не собирался вовсе спать в ту ночь, и не хотелось ему спать, но тем не менее задремал, как сидел, и светильник в капитанской каюте прогорел и погас. Иногда что-то в человеке, что-то неразумное и мудрое, куда более неразумное, чем он сам, и куда более мудрое, чем он сам, вот так предупреждает его о том, что он на пределе. Только вот человек большею частью устроен так, что не способен понимать предупреждения.
Вновь собрались вместе эти корабли только к концу дня. Для этого им пришлось сворачивать мористее и приставать к острову Сиквэ; еще по пути туда, завидев друг друга, стайки в две-три мачты объединялись, так что, в конце концов, к первому дневному часу к восточной половине острова Сиквэ (прилив делит этот остров надвое, а отлив соединяет) подошли сразу девять кораблей, и потом спустя почти час появился Долф Увалень с двумя однодеревками — рыбачьей и «Норкой», а вскоре приспели и «Остроглазая», и «Конь, приносящий золото» — эти корабли, самые быстроходные здесь, занесло дальше всех, так что поутру они увидели даже маяк Тель-Перетвы, и им пришлось возвращаться. «Зеленовласка» пришла уже под вечер — кроме несчастья с реем, там ухитрились заплутать, спутав развилку горы Пирак с другой развилкой где-то в Ферей-Мауки.
Шторм не столько им навредил, сколько попортил крови. Уже «Остроглазая» и Сколтисы, придя к Сиквэ, застали там ругань. Сколтису, который шел старшим на добычном тарибне, уже пришлось отвечать на вопрос, неужто они так торопятся, что на Джухе не могли день переждать. Пришел к нему с этим вопросом не какой-нибудь скандалист, а Белей Приговорный, кормщик с того самого корабля, который все звали купеческим, а кораблем Белей называл один только Гэвин, сын Гэвира.
— Коги и Кири, сыновья Йоши, — сказал он рассудительно, — и Урси Тюлений Мешок, и Круд, сын Тойми, — они ведь мне что велели: не рисковать кораблем больше меры. Что такое мера? Что такое больше меры?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63