А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

«И не буду я на него гадать», — думала Кетиль, уж совсем раскрасневшись и волнуясь все больше. И тут же, совсем непоследовательно, спросила:
— Хюдор, послушай, Хюдор!
— Что? — отозвалась негромко та.
— Хорошо быть невестой, правда?!
— Очень, — сказала Хюдор.
— Если бы я уже сговорилась с кем-нибудь… насчет осени, вот как ты с Гэвином… А то — ни с кем.
— Вы, Гэвиры, — сказала Хюдор, помолчав, — вечно вам надобно все сразу… Ведь он тебя воспевает четыре зимы подряд — что уж еще надежней?
— Воспевать он и вправду воспевает, — отозвалась Кетиль и стиснула губки. — Давай пойдем, — попросила она, — смотри, Хюдор, темнеет уж!
— Пойдем, — согласилась та.
Про себя она улыбнулась. Как казалось ей, Кетиль даже ворчала на своего Йиррина так, что совершенно ясно было: вернись он только, и Кетиль позабудет сразу же, и его заставит забыть, ровня он ей или неровня.
Свет уходил, точно втягиваясь обратно в небо, да кромки гор еще были окрашены на востоке, небо белело, а внизу, на земле, уж и вправду ложилась тень, — в зарослях тальника же, куда девушки вскоре забрались, и вовсе стояли почти сумерки. От Трех Сестер к источнику не ведут никакие тропинки, так что девушки шли наугад. Дерн под ногами у них был так мягок, что шаги не слышались; все отдаленные звуки: глухие удары цепов на току у Шумиловой Заимки, гомон птиц, устраивающихся на деревьях на ночлег, — что и прежде были едва различимы, теперь пропали совсем; бормотал впереди Проток, и хоть дневная живность зарослей успела уже угомониться, ночная зато, не в силах дождаться темноты, шуршала и шумела вовсю. Впрочем, то, что девушкам казалось шуршанием и шумом, человеку, не привычному к лесу, показалось бы тишиной. Прислушиваясь, они различили, что к голосу Протока у источника присоединяются и еще голоса, и тянуло оттуда дымком.
— Кто здесь? — тут же спросила Кетиль (несколько резковато, признаться), раздвигая ивовые ветки.
На берегу возле озерца уже сидели на подстеленных своих плащах несколько девушек — точней говоря, трое.
Они сидели рядком, обхватив руками колени, прижавшись друг к другу так, точно только что секретничали о чем-то; в сумерках ясно светлели белые льняные платья, и рукава рубашек, и лица, и они полулукаво, полузадорно улыбались чуть-чуть, глядя на Кетиль.
Весь день сегодня, должно быть, они проработали на молотьбе, и хотя наверняка, прежде чем сюда идти, ополоснули лица и руки, — золотисто-серая хлебная пыль оставалась на их одежде, волосах и на загорелой коже, и оттого они казались Весенними Девами, вырезанными из тополя, вот так же полузадорно, полулукаво улыбающимися со своих изображений на полях.
— Я Раун, — сказала та из них, что повыше и побойчее, — дочь Бадди, доброго воина; мой отец отправился в Летний Путь дружинником на одном корабле с твоим братом, Хюдор, дочь Борна. (Хюдор, выступив вперед, улыбнулась ей.) Айхо — дочь Бурого Скагри. — Тут она обняла, притянув к себе, девушку, что сидела от нее справа, а та заблестела на Кетиль яркими глазками из-под ее руки. — Это моя родственница, наши матери сестры. А это — Ниль, — ласково засмеявшись, она взъерошила волосы девушки слева от себя, еще почти подростка, — ее сестренка, она не гадать пришла, а так просто, с нами за компанию; она у нас еще маленькая! (И в то же самое мгновение Кетиль решила, хоть только что думала иначе, что она сама все-таки сегодня будет гадать — она-то ведь не маленькая девочка, чтоб ходить за компанию! А на кого она будет гадать — это уж ее дело. И без Йиррина полно парней на свете.) Пусть добрым будет нынче гадание, — учтиво добавила Раун, — тебе, Хюдор, и нам, и славной Кетиль.
— Ты меня знаешь? — тут же спросила Кетиль.
— Всякий знает хозяйку Щитового Хутора, — отвечала та.
Кетиль всегда была добра с теми, кто обращался с нею почтительно, и улыбнулась девушкам. Она тоже вышла на берег (Хюдор за нею), девушки, сидевшие на берегу, задвигались, освобождая место, какое-то время все устраивались, рассаживались, тоже подстилая плащи, и Кетиль, которая полагала, что, как хозяйка хутора и дочка Гэвира, именно она должна вести разговор, стала говорить на тему, какая ей казалась подходящей: о погоде. Сегодня, мол, очень хорошая, ясная ночь, как на заказ для гадания, да и последние дни все стоят ясные, и это тоже очень хорошо, потому что скирды можно было оставлять на полях, и они там просохли; Раун соглашалась с нею, что погода для жатвы стояла и впрямь самая лучшая и дожди нынче летом шли именно тогда, когда нужно, а когда не нужно — не шли; прочие девушки помалкивали; дочери Скагри, должно быть, привыкли, что отважная Раун скажет все за них, Хюдор — по обычной своей сдержанности. А поскольку погода — тема не праздная, а всегда насущная, разговором о ней, если вести его как следует и не торопясь, можно занять и час, и два, и сколько понадобится.
Тем временем подошли и еще две девушки, которым это место и эта ночь показались для гадания подходящими; одну из них Кетиль узнала и на мгновение наморщила губки. Прошлым летом брат этой девушки работал у Гэвиров — ему надобно было скопить на вено для свадьбы. Зато вот теперь семья ее могла рассчитывать получить осенью сколько-то мер сукна и полудюжину овец. Но девушка поздоровалась с должной учтивостью; Кетиль и ей улыбнулась тоже.
— Добрым пусть будет гадание нам всем, — так проговорила она в ответ, — и пусть твой отец осенью обрадуется прибытку.
Девушка (ее звали Мисто, дочь Хворостины) закраснелась счастливо: такие пожелания от именитых и удачливых людей — не пустая вещь. Айхо, дочь Бурого Скагри (она была, кстати, не девушка уже, а молодая вдова — муж ее умер прошлым летом от желудка, а она вернулась жить к родителям, и волосы у нее были заплетены в четное количество кос, как у замужней женщины), поздоровалась со второю из новопришедших — она ее немного знала, потому как семья этой девушки, жившая в верховьях Щитового Фьорда, была в каком-то родстве с ее покойным мужем. А тем временем сумерки сгустились уже так, что эта девушка только назвалась и села на бережку тоже, притихнув, оттого что разговор, какой был, все смолкал и к ее приходу уже почти совсем прекратился. Теперь девушки сидели молча и почти все смотрели, закинув головы, в небо, а ночь шелестела кругом.
Посвежело (эти ясные ночи начинают уже выстуживать землю), комары, зазвеневшие было вокруг даже сквозь дым, почти совсем пропали, а бледное небо все еще доцветало закатом. «Маленькая» Ниль, завозившись на своем месте, вдруг тихонько спросила:
— А дева источника нам нынче покажется?
Вот ведь характер! Видно, как гэвировский: тоже хочет всего сразу. Хюдор ответила ей, тоже тихонько:
— Не думаю, Ниль. Она не показывается, когда много народу.
А дальше они уже сидели тихо-тихо, волнуясь (конечно — ведь такое гадание в жизни не много раз!), но еще больше — зачарованные тишиной, которая была для них не тишина, а живая жизнь ночи. И вот высветился в выси, как всегда первым, Алькалонтар — здесь его называют «Старец»; белый-белый и ясный, он твердо горел посреди неба.
— Старец! — сказала остроглазая Айхо.
Но девушки сидели не шевелясь. Когда появляются звезды, это всегда немного таинство. Они далеко-далеко, ясные и чистые, и умиротворение и покой проливаются со светом их на Землю. Они бывают и недобры к людям — так считают тут; про моровые поветрия здесь говорят частенько, что они-де «от злой звезды»; но такие звезды, красные и лохматые, с длинными хвостами, появляются ведь все же не часто. И сейчас на небосклоне, открытом взгляду между темными ивами, не было ни одной такой звезды.
Ясные огоньки появлялись один за другим, а небо между ними быстро темнело, и вдруг мелькнула среди них серебристая быстрая искорка. «Ой!» — воскликнула Айхо, подхватившись на ноги. Она, конечно, как и все, понимала, что звезда эта не последняя и будут лететь еще, что на всех хватит и останется, а все-таки всем, как и ей, было жалко, что первую звезду они нынче упустили.
Девушки подхватились тоже, кто-то даже засмеялся (от щекотки в затекших ногах), но, вместо того чтобы идти к воде (как это всегда бывает), затолпились — непонятно было, кто пойдет первой. Все только подталкивали друг друга. Айхо, дочь Бурого Скагри, гадала нынче второй раз в жизни, но она-то и волновалась больше всех. Тогда Хюдор подошла к воде и присела рядом с нею на корточки, расстегнув свое ожерелье.
Озерцо лежало перед нею угольно-черное и гладкое, и бездонное, как зеркало у нее в спальне, — не то озерцо, не то небо. Темно было так, что Хюдор не различала даже, где возле ее ног начинается вода. Зачем-то она застегнула ожерелье у себя в руках, опустила его в источник, и оно ушло под воду без всплеска (девушки за спиною у Хюдор безотчетно вздохнули). Волны улеглись почти мгновенно, и еще с минуту после того, как звезды в источнике перестали дрожать, Хюдор смотрела в черное зеркало, а потом быстро черпнула горстью воду, и губы ее что-то прошептали; а впрочем, всякому ведь и так понятно, что она могла прошептать. Ей удалось загадать желание с первой попытки, и ждала она совсем недолго — это все тоже были хорошие приметы. Еще какое-то время Хюдор просидела у воды, глядя туда и улыбаясь. А после она встала и разжала горсть, и вода пролилась между ее пальцев обратно в свой источник, в волшебное зеркало, бездонное, как небосвод.
Следующей пошла Раун, дочь Бадди. И опять, как всегда бывает, все затаили дыхание. Раун отдала источнику узорчатый поясок (тот тоже утонул сразу) и довольно быстро выловила себе звезду, а потом подтолкнула Айхо к воде. И покуда так шло, Кетиль, которая стремилась первенствовать всюду, где имела на то право, — эта самая Кетиль стояла позади всех и думала (то есть полагала, что думает об этом), на кого же все-таки она будет загадывать свое желание. Пальцы ее теребили косу, а мысли носились хуже белок. Разве она не самая завидная невеста в округе? Разве она не может выбрать себе для гаданья любого, кого пожелает? Еще и как может!
«К примеру, молодой Дьялвер, — думала она, — чем не жених?! Нынче Дьялверы сильно пошли в гору, уже почти с Рахтами сравнялись, по богатству особенно. Или вот Сколтиг, сын Сколтиса, — он прошлой зимой очень был доволен, когда как-то на пиру ему выпало по жребию сидеть рядом и пить из одного кубка. Никакие нищие певцы мне не нужны!» А ревнивый голос — ее собственный голос — тут же возражал Кетиль, что уж Йиррин-то вовсе не нищий. Она это лучше других знала: как-никак все его доходы и расходы у нее были на глазах. Ежели не скопил он сундуков серебра — так это потому, что он дарит, как капитан! «Да сам Сколтис Широкий Пир, — с внезапною гордостью думала она, — не щедрее моего Йиррина!!!»
В это время Айхо, вычерпнувши свою звезду, вздохнула от радости; Кетиль, вдруг спохватившись, перебросила среднюю косу (у нее сейчас волосы заплетены были в пять кос) через плечо и принялась выплетать из ее конца серебряную монету на ленте. Монета была широкая, с заморскими письменами, что прочтению поддаваться не желали и походили больше на узоры или на спутанные веревки; такие монеты здесь почитаются вроде талисмана и ценятся недешево — на одну такую можно купить не меньше трех овец.
С этою-то монеткой, держа ее за ленту, Кетиль подошла к воде, раздвинула росшую по краям озерца душистую осоку. Ее монетка исчезла под отражениями звезд, сама блеснув, как звезда; немного спустя, когда Кетиль быстро шевелила губами, загадывая свое желание, сумей кто-нибудь расслышать его, разобрал бы имя: Йиррин. А Кетиль тут же стиснула губы, пытаясь скрыть непонятную радость в сердце; ну вот и отлично, думала она, удерживая в себе улыбку. Сколько с этим гаданьем мороки, однако! Не знаешь уж, как и отделаться, мука прямо с этими делами, — скорей бы уж осень пришла…
Девушки в конце концов все выловили себе по звезде и по желанию, и Ниль тоже подходила к воде; ей показалось, что она различает шевеление в ивах на другом берегу озерца — может быть, даже фигуру в женском платье. Ах, наивная Ниль… Смеяться над нею, впрочем, никто не смеялся: девушки сейчас чересчур были взволнованы, чтоб смеяться, и чересчур счастливы, чтобы разойтись, хотя гаданье уже и было закончено. Они сели на берегу снова, там, где лежали их плащи, прижались друг к другу поплотнее, обхватив крепко колени и стуча понемногу зубами, и стали смотреть в небо, где звезды все летели и летели. Только Ниль пару раз еще оглянулась, словно надеясь-таки увидать деву источника. Но прочим всем девушкам не до водяных демонов было; они не разговаривали сейчас, оттого что слишком сильно думали — и даже не думали, а чувствовали скорее — каждая о своем, каждая о том желании, которое загадала, и каждая душой была еще вся там, в загаданных словах.
Хюдор вдруг страстно захотелось, чтобы ее мужчины — Гэвин и брат — были здесь сейчас, немедленно. А еще ей хотелось, чтоб у этой ночи никогда не было конца. Таинство звезд, нисходящих к земле с неба, длилось у них над головами, и теперь уж так щедро — не одна серебристая линия прочерчивалась в вышине, а несколько, — помногу! Казалось, само небо летит земле навстречу.
Потом звезды угомонились и стали лететь пореже, а девушки перевели дух. И вот тогда случилось то, чего они поначалу не заметили, как не сразу замечаешь рассвет. Ивы вокруг озерца зашелестели, точно вздохнули. И вздохнул едва слышный ветер, принеся с собою неясный и слабый запах, не луговой и не лесной; Йиррин рассказывал Кетиль однажды, что видел в Аршебе сад (это был крошечный садик, который для себя разбила во внутреннем дворике цитадели на мысу, прикрывающем порт с моря, жена ее коменданта) — сад, где под кустами с бело-прозрачными/как драгоценности, огромными цветами ковром стлалась по земле фиолетовая опушенная трава; и вот сейчас, услыхав этот запах, Кетиль поверила, что и вправду мог быть где-то на свете такой сад. То был аромат не пряный и пышный, что собой весь мир словно заполняет, нет, но его тонкого вкуса хватило, чтобы пронизать эту ночь насквозь, а ветер стих тотчас, едва принес его; а еще он принес голос.
Чересчур голос был далеко, чтобы сказать, что слышишь его, чересчур далеко, чтоб разобрать мелодию, которую он пел, но слышны были точно вздохи мелодии, а между ними отзвук их пел в ушах. И отзвук этот казался все ближе, и под конец стало ясно, что не чудится, а и вправду та, что пела, приблизилась уже настолько, что можно стало разобрать в ее песне слова. Кроме нее, все вокруг молчало (и девушки, замершие, не смея оглянуться, не шумели тоже), и ни шагов, ни стука копыт, ни ветка не хрустнет, точно одна лишь бесплотная песня двигалась со стороны гор к склону, к руслу Протока, а потом от него вниз. Надо ли говорить, что была она прекрасна? Красота ее казалась странной — совсем не той, какую привыкли слышать девушки в песнях, что пели сами, и если бы они попытались повторить потом эту мелодию, то получилась бы она иной, без хрупкой изощренности, прихотливости, что пленяла в настоящей, — а впрочем, такую темную вещь, как мелодия, девушки и не пытались сейчас разобрать и запомнить.
Им хотелось понять слова. А вот слова оказывались еще непостижимее, чем мелодия, — хотя каждое из них в отдельности было совсем простым и понятным, но, соединяясь вместе, они слагали смысл, что, казалось, был важен и ясен, а все же проникнуть в эту ясность не получалось, хоть плачь.
И уж совсем непостижимо было, отчего все-таки эта песня, светлая и тихая и как будто совсем не печальная, все же рождала такую печаль? Всем потом думалось, что, будь им дано слушать эту песню чуть-чуть подольше, они б успели понять. Но она прошла мимо, и спустилась с холма, и затихла за Жердяным Ручьем, словно уплыла, и еще какое-то время отзвук песни летел со стороны Седла, путаясь в кустах, а потом стало ясно, что это только отзвук.
— Кто это? — спросила звонким шепотом Ниль, дочь Скагри. А Раун ответила ей тоже шепотом:
— Тише, Ниль, может, она еще вернется.
Но она не вернулась. Какое-то время девушки, все еще завороженные, молчали, а потом заговорили все разом. Они припомнили все по порядку, как это было, и Кетиль сказала про сад с блестящими цветами и фиолетовой травой, и те, кто разобрал какие-нибудь слова из песни, тоже об этом сказали, и, сличая между собою и соединяя вместе обрывки, девушки, поспорив немного, в конце концов составили целое четверостишие. Правда, смысла в нем было немного, во всяком случае, как им казалось, меньше, чем в самой песне, и что-нибудь, наверное, они потеряли — что-нибудь важное. А может быть, и ничего не потеряли — просто смысл был не в словах, а в голосе, который их пел. О рифмовке уж и говорить нечего: кто ж это видывал такую странную вещь, чтоб рифмовались концы строк, а не слоги внутри строки?! Получилось у них, словом, вот что:
Разве у звезд нету имен?
Разве у звезд лика нет?
Так почему без лица мой сон —
Тающий звездный свет?
И еще пара отрывков, в которых девушки не были уверены.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63