А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

А тот, приметив по ее светлым волосам и светлым глазам, что это не иначе как женщина из народа йертан, принялся расспрашивать ее о том, не знает ли она, какие дела творятся на корабле у Гэвина и отчего у Снейти такой вид, будто у них там покойник? А бывшая молодая жена кормщика отвечала, что ей откуда знать? Откуда она может знать что-нибудь еще, кроме того, что жизнь ее пропала, А теперь, даже если продадут ее в какой-нибудь приличный дом на севере, наконец-то среди людей, а не среди южан, неведомо на каком языке бормочущих, то все равно остается только одно после острова Певкина — проклинать тот день и час, когда… Откуда она может знать что-то еще? Разве только то, что все у них там, на «Дубовом Борте», или молчат, или ругаются из-за того, что их капитан не желает подбирать чьи-то объедки. Бирага какого-то. Словом, непонятные люди.
А потом, посмотрев на лицо Тбпди Холодного — каким оно стало после ее слов, — женщина подумала, что эти северяне, которые уплыли и живут на Внешних Островах, все люди одинаково непонятные, и опять заплакала, проклиная и день, и час, и «Бурую Корову» до последней ее доски.
Сколтис сказал сразу:
— Да сколько же он будет вертеть нами, как захочет тот Зеленый Ветер, который нынче у него вместо ума?!
— А что ему еще остается, — сказал рассудительный Сколтен. — Судьба его прижала, а он нас прижимает. Надо же ему как-то себя уважать.
— Худое это уважение! — сказал Сколтис.
Дьялвер сказал вот что:
— Я — как Сколтис.
А Ганейг, который был хоть и молодой человек, но никогда не забывал: он — не кто-нибудь, а внук Сколтиса Серебряного, добавил:
— Есть ведь, в конце концов, и другие капитаны, не только в Доме Щитов!
Что у одного на уме, как говорится, — у другого на языке. Если бы Сколтис хотел развалить этот поход и увести с собою часть кораблей, вроде Борлайса, он давным-давно уже мог бы это сделать. Но он этого не хотел. Емуказалось, что он желает поступать честно по отношению к Гэвину. Ведь, в самом деле, «Конь, приносящий золото» уходил из одного фьорда с «Дубовым Бортом», и прощальная чаша вправду была одна. Если у него была мысль о том, чтоб к возвращению кораблей домой обернулось все так, чтобы люди вспоминали этот поход как поход Сколтиса, а не поход Гэвина, — то пряталась эта мысль так глубоко, что сам он ее не замечал.
И Сколтен, конечно, не замечал тоже. Вот у него таких мыслей не было, и рассказчики скел подозрениями на этот счет не грешат, хотя и любят видеть умысел там, где его, может, и не было. У Сколтена по-другому было повернуто честолюбие.
Ямхир сказал:
— Я сложа руки сидеть не буду. Я говорил, — добавил он, — или не говорил?
— Говорил, — согласился Борн. — Еще на Берегу Красной Воды говорил. Ты умный человек, Ямхир, и я всякому это повторю.
А Ямхир до того уже был горяч, что на слова больше и не тратился, а просто вскочил и пошел наружу из шатра — отдавать распоряжения дружине, как будто бы они нынче уже уходили с Кажвелы.
А был, надобно сказать, уже следующий день, опять ветер, и опять несчетное число птиц летело над Кажвелой. Только теперь это были дикие гуси, и сил у них было много, и потому они пролетали не останавливаясь — так высоко, что слышен был только их гортанный клик. А вести бродили от одного шатра к другому и от одного лагеря к другому, как всегда это бывает, — со скоростью пешехода.
Хюсмер сказал:
— Почтенные люди так считают, именитые, не один я. Что сказал Йолмер, повторять не стоит. Впрочем, никуда не денешься, придется ведь повторить.
— Мой нюх, — сказал он нескольким людям из своей дружины, — никогда не подводит. Где бы они все были, если бы не мой нюх! А вот будет совет — ха, а пусть он попробует совет не созвать! Хотя может и не созвать ведь, с него станется! — и я первый тогда скажу. Дураки мы были все, когда оказались в этом походе; но вдвое будем дураки, если так и не плюнем кое-кому в бесстыжие глаза!
Бедный Йолмер! Он и вправду разрывался до самого недавнего времени между предположениями; но самый большой интерес у людей вызывали слова насчет Гэвина, и незаметно для себя самого он подстроил свои мысли под эти слова. Бедный Йолмер! А видел бы кто, что сделалось с ним в те дни от всеобщего внимания, как он пыжился, и задирал нос, и поддергивал перевязь с мечом, и говорил звучным голосом, пытаясь (бессознательно) перенять повадки Гэвина — те самые повадки, которые он же и крыл вовсю…
На корабле рыбаков говорить за всех было некому. Капитана там не было. Зато был, как это у них называлось, «старшой». И еще был Ритбп, «старший носа», который сидел тут же и грозно подался вперед, услыхав новости.
— Так прямо и сказал? — переспросил он. — Так прямо и сказал? Так и сказал, да?
— Ну а я что могу поделать, — развел руками парень, принесший эту весть. И что-то в душе у Ритби лопнуло, как перетянутая тетива.
— Пусть говорит что хочет, — выдохнул он, сузив глаза. — А я посмотрю на стены монского монастыря и снаружи, и изнутри, как смотрел на степы Чьянвены с обеих сторон. Если мы такое смогли через его неудачу, — добавил, — что тогда, значит, можем сами по себе — без нее!
А сказав это, подхватился и вышел, отшвырнув полог шатра, так что принесший новости рыбак шагнул в сторону, хоть и не был у него на пути.
— Настоящий «старший носа», — проговорил медленно «старшой». — Рубит сплеча. А вообще-то, — добавил он, — он прав, вот в чем дело.
Вот что натворил Йиррин своей гинхьотой. Людям нужно самоуважение. И сейчас они — лучшие из них — пытались доказать сами себе, что могут то, за что хотели бы себя уважать.
А Корммер сказал:
— Надоело мне встряхивать пустые железные ларцы! Ха! Это же надо быть такими дураками — уйти, выкупа им, видите ли, хватило! А впрочем, хорошо, что они дураки, — нам больше осталось. Во имя Открывательницы, другие не пойдут — я один туда пойду!
Такие они люди, эти Кормайсы. Светлую Деву, Водительницу, призывать в свидетели по подобному делу! А скажи ему кто — Корммер удивился бы даже: а что?
— Нет, одним там все-таки нам делать нечего, — заметил Кормайс. — Хочешь — не хочешь, а придется.
Он был проницателен насчет добычи, поэтому братья ему верили. Корммер хмыкнул, а Кормид сказал, пожав плечами:
— Придется так придется.
V него вообще всегда такой был вид там, где не было драки, как будто он слегка скучает, — этот красавчик Кормид с его нахальными и яркими ястребиными глазами. Как королевский ястреб, который ждет, когда сокольничие напустят его на дичь. Долф Увалень ничего не говорил. Он свое мнение уже имел, а если такой человек, как Долф Увалень, который очень неспешно раскачается на какое-нибудь дело, все-таки успел разохотиться, — с этого его не собьют ни предводители, ни неудачи, ни сама Тьма, стоящая за плечами. «Можно попробовать» — это он сказал с самого начала. А ничьим угодником он никогда в жизни не был, Долф, сын Фольви из дома Иолмов, по прозвищу Долф Увалень.
А Хилс сказал так:
— Ведь такой случай бывает один раз в жизни. Понимаешь, родич? Один раз!
— Тогда нам придется идти на Мону без Гэвина, — сказал Рахт.
Вот кто всегда разговаривал прямо.
— А то как же, — откликнулся Хилс. — Конечно. Кто же тащит с собою неудачника.
Рахт помолчал.
— Нельзя так, — сказал он.
— А как? — ответил Хилс. — Если бы он хотел взять штурмом Хиджару, а мы не хотели, — еще бы мы хотели себе погибели! — вот тогда для меня было бы честью пойти с ним туда, куда гонит его злая судьба, раз уж он мой капитан. Но одно дело делить опасность, а другое — безопасность.
Потом эти слова тоже стали пословицей. Говорят, дураку все просто; но Хилс вовсе не был дураком — и все-таки для него на свете не было вопроса, на который не существовал бы ответ. Впрочем, может быть, дело в том, что он тогда тоже был молодым. И Рахт был еще молодым человеком, и сопротивляться обаянию Хилса у него просто не было сил.
— Мы об этом пожалеем, — сказал он.
— Лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал, — ответил Хилс.
Право, эти слова ничуть не меньше годились бы, чтоб стать пословицей, — но им почему-то не повезло.
Вот так и случилось, что, когда Гэвин в третьем дневном часу того дня созвал совет, — каждый пришел на этот совет уже со своим решением.
А с неба летел клик диких гусей. И казалось, что Анх — Дикий Гусь — где-то здесь, рядом. Анх, путешествовавший по Царству Мертвых, Анх — Победитель Метоба, а ведь черный бог Метоб уже был богом, когда Анх одолел его. Говорят, Анх был оборотнем, и, когда он одевался перьями гордого и сильного дикого гуся, подобной ему могучей птицы не бывало под небесами. Анх, что принес людям народа йертан руны, которыми вырезают мудрые стихи и заговорные слова на дереве и камнях… Если бы он был там… Но это лишь казалось.
Мудрость не была с ними в тот день.
И, может быть, поэтому до последней минуты, хотя все знали, что должно произойти, каждому не верилось в это, а верилось, что будет как-то иначе. О, эти яблоки, неисповедимо делящиеся на три половины в душах людских! Все, кроме Гэвина, полагали, что он передумает и те решения, которых хозяева их в глубине души побаивались, так и останутся не нужны. А Гэвин полагал, что его все-таки поймут. Ведь ему-то самому его правота казалась настолько очевидной, что не требовала даже объяснений. В конце концов, никто ведь не удивился три года назад, когда он предпочел утопить эту шайти, а не подстеречь Бирага немного попозже и отбить ее всю целиком!
Человек, что обходил по приказанию Гэвина лагеря, созывая на совет, вернулся (Гэвин кивнул ему молча: садись) и, превратившись из вестника в обычного дружинника, вдруг сразу почувствовал, что этот день ему невмоготу. Просто невмоготу, и все. Вот если бы одеться перьями дикого гуся, как Анх, и рвануть прямо на юг, — туда, куда летят гусиные стаи, — к Моне. Если бы было можно. Прямо сейчас.
«Каанг! Каанг!» — звало с небес.
Дружины и капитаны подходили молча. Рассаживались. Ветер рвался, как будто приглашал подставить ему паруса. Как раз нужный ветер, с севера. Кажвела такая плоская, что невысокие дюны кажутся на ней огромными, как горы. Особенно если сидишь и смотришь на них снизу. И с одной стороны были заросшие тростником дюны, огромные как горы, с другой — серо-зеленое море, а посредине берег, вылизанный штормами, и они.
— … в знак того, что мы здесь собрались по правилам, и того, что будет решено здесь, никто не сможет отменить, — закончил Гэвин положенные слова.
— Если позволят те, кто именитее и старше меня и кому надлежит позволять, я начну вот о чем, — сказал Долф Увалень. Он привез эту новость. Ему и следовало начинать о ней.
— Начинай, — сказал Гэвин.
— Начинай, — сказал Сколтис.
— Конечно, — сказал Сколтен.
— Начинай, — сказал Рахт.
— Давай, — сказал Кормайс. Кормид кивнул.
— Кто же против, — сказал Корммер.
Долф встал, чтоб его дальше было слышно, — неторопливо, как он делал почти все, — и стал рассказывать. Рассказ его был степенный и даже долгий. На самом-то деле ему не следовало пропускать Кормайсов вперед себя — они были более имениты по рождению, зато Долф был старше и домохозяин. Но они постоянно влезали со своим всегдашним нахальством, а Долф пропускал — из-за вечного своего благодушия. Он рассказал все по порядку — как встретилась его «змее» почтовая фандука, как люди с этой фандуки предпочли пойти распоясанными на берег, какую добычу он там взял и какую новость узнал от кормщика и его помощника, с которыми поговорил, прежде чем отпустить. Потом он сказал, что половину этой добычи с отдельного поиска он отдает в общий котел, как и положено, «но это, — добавил он — малый кусок, а с Моны нам может быть кусок куда больше, если мы его не упустим». Потом он неторопливо сел, умостившись поудобнее и подвернув теплый плащ, и из-за этого между его словами и Гэвиновыми прошло чуть-чуть больше времени.
— Объедки Бирага я подбирать не буду, — сказал Гэвин.
Только на этот раз он не усмехнулся.
И как вы думаете, что сказал после этого Йолмер? Правильно. Он ничего не сказал. Даже он.
Все молчали. Никто не шелохнулся. У них на глазах только что умерла легенда — легенда об Удаче Гэвина. Только ветер свистел, клоня тростники, и еще в вышине, не видные с земли, с ясным величавым криком пролетали на юг дикие гуси, среди которых не было ни одного мудрого оборотня.
«Каанг!»
— Такими объедками, — сказал Сколтис, — можно накормить три округи, и еще останется.
— А вы, небось, уже и ложки приготовили, — проговорил спокойно Гэвин.
И опять все молчали. А потом Корммер усмехнулся.
— А почему бы нет?
— Длинные должны быть ложки, — сказал Гэвин.
И встал. Просто встал, подхватил свой щит, повернулся и пошел прочь между сидящими дружинниками — в ту сторону, где стоял его шатер.
Но тут Борн, сын Борна Честного, вскочил тоже, бросился за ним, перепрыгнул через чьи-то ноги, оказавшиеся на пути, и встал перед Гэвином.
— Так, значит, не ведешь нас на Мону? — выдохнул он.
Он был спокойный человек, а когда спокойный человек начинает совершать бурные поступки, он превзойдет в этом всех задир из дома Ямеров и из какого угодно дома. Потому что горячий человек вроде Ямхира уже кое-как привык к своей горячности, а с непривычки люди как раз и вытворяют такое, чего сами от себя не могли ожидать и перед чем остановится даже Гэвин, уходящий с совета.
— Борн, — сказал он, — я не покупал Дом Боярышника до пятого колена, это верно. Но и Дом Боярышника не покупал права требовать от меня работы как от наемника, — тем более на Моне, где и мне, и вам делать нечего!
— Тогда… — сказал Борн едва не сорвавшимся голосом, — между нашими домами не будет вовсе никаких покупок! — И когда корабли вернулись домой, эти слова, уж конечно, пересказали Хюдор вперед всех. Потому что они означали — не будет у Гэвина свадьбы. А Гэвин тоже уже озлился.
— Не бывать такому, чтобы женщина оказалась мне дороже моей чести! — сказал он.
И эти слова, конечно же, тоже пересказали Хюдор. На худое всегда найдется столько вестников — и откуда так богат ими становится белый свет!
А Гэвин пошел дальше. Для этого ему пришлось обогнуть Борна, потому что тот стоял, словно врос в песок, как каменный, — будто Заклинание Неподвижности на него поставили. Он стоял, все еще вскинув голову, как будто все еще смотрел на Гэвина, — которого перед ним уже не было.
— Ну вот, кто тебя просил! — сказал Сколтис. — Он ушел бы, ничего не сказавши. Он так бы и ушел. Ну вот, кто тебя просил, Борн!
— Это ничего не значит, — сказал Рахт. Он уже понял, что произойдет, если получится, что этими вот словами Гэвин только что закрыл им дорогу на Мону. Худо тогда придется Дому Щитов и всякому, кто стоит за Дом Щитов, осенью… а впрочем, какое там осенью! Прямо сейчас, когда пройдет у людей это их изумление. Гэвин все еще шел, пробираясь между сидящими, они на него недоуменно оглядывались, до задних рядов наверняка еще не дошли слова, прозвучавшие в середине, — там успели увидеть только то, как Борн вскочил. Если бы Рахт успел додумать до конца — о том, что худо тогда придется и ему тоже, оттого что он Гэвинов родич и обязан будет вступиться за Дом Щитов, — может быть, его это бы и остановило. Но времени на это совершенно не было, думать нужно было быстро и говорить нужно было быстро. — Это ничего не значит, — громко сказал Рахт, вставая. — Мы можем начать новое обсуждение.
На севере человек старается знать законы и обычаи для того, чтоб уметь их обойти, и уж Рахт-то — все так про него думали к тому времени — знает законы и обычаи лучше их.
— Мы можем начать новое обсуждение, — повторил Рахт, а потом повернулся и поглядел на Сколтиса. Ничего не говорил, — просто смотрел. Может быть, поэтому Сколтис помедлил со словами какую-то секунду, а его брат, сидевший рядом, в эту самую секунду подумал, что надо вмешаться, а может быть, и не подумал, а просто сообразил, что Рахт прав насчет нового обсуждения, — а может быть, и то и другое вместе, такое с людьми тоже бывает, когда надо быстро решать.
— Верно, Рахт, — сказал Сколтен тем успокаивающим голосом, каким заговаривал, оказываясь неподалеку, чтоб помирить и уладить. — Можем начать, это ты хорошо придумал.
У него немного по-другому повернуто было честолюбие. Его интересовала просто Мона.
А двое старших Сколтисов — во всяком случае, в глазах людей — всегда были как один. Всегда. Нынче зимой Сколтис, сын Сколтиса Широкого Пира, похвастался на пиру, что пойдет с Гэвином в поход, как мог бы похвастаться, что ограбит курган Айзраша Завоевателя. Как говорится, «была речиста брага с задором пополам».
И Сколтен тоже оказался в этом походе — ни словом, ни взглядом не показав, что это было не его решение. Между ними такие вещи получались без объяснений. И какие-то — оставшиеся неизвестными — слова Сколтиса умерли на том совете, не родившись.
— Что ты там стоишь, Борн, сын Борна, — сказал он спокойно, — садись. Капитанам полагается сидеть в первом кругу совета, а не стоять в шестом.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63