А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

— Он сунул ей руку, Лионгина сжала его запястье, но сначала уловила толчки собственной крови и тиканье его часов.
— Все в порядке,— сказала, хотя пульс действительно скакал неровной рысью.
— Уверен, стоит тебе закрыть дверь...
— Аня в соседней комнате.
Крикнешь ей. Я должна ехать, Алоизас.
— Не нужна мне эта твоя... Не нужна! — Алоизас изо всех сил оборонялся от невидимой Ани.
— Не поднимай шума. Чем тебе Аня не угодила?
— Она мне отвратительна, отвратительна! Как она с этим боровом... с преподавателем?
— На вкус, на цвет... Я спешу. Вот-вот за мной приедут. Лионгина одевалась, бодро стуча ящиками шкафа. Натянула
новую комбинашку, будто там, где она скоро окажется, придется раздеваться. Не забыла и про косметику. Алоизас наблюдал, как теплая, только что уютно посапывавшая под боком Лина превращается в Лионгину Губертавичене — коммерческого директора Гастрольбюро, удивительно походящую на другую женщину, которую он когда-то знал, касался ее и любил,— на восхитительную Р. Для полного сходства достаточно Лионгине улыбнуться накрашенными губами и заученно пролепетать:
Такой станет она в краткий миг, пока будет поправлять прическу и одергивать новый твидовый костюмчик перед зеркалом, а в следующую вспышку вечности, повернувшись к нему спиной и откинув приглаженную головку, превратится уже в не помнящую себя воздушную гимнастку, и свойственные только ей черты и формы исчезнут, растворяясь в сверкающем металлическом трепете мотылька. Пусть такая, лихорадочно думает Алоизас, пусть такая, хотя и веет от нее ледяным холодом.
— В полночь я должна выглядеть, как в полдень. Ох уж эта моя работенка! — Она чуть виновато улыбнулась, Алоизас стоял за спиной, подозрительно рассматривая в зеркале ее меняющийся облик.
— Да, да. Встречать гостей, развлекать их. Постельку согреть, если какому-нибудь проходимцу станет холодно. Не доводилось? Ничего, привыкай.
— Алоизас,— голос ее дрогнул,— глянь на себя в зеркало. Глянь!
— Зачем? Я и так себя знаю: лысый, жирный, старый. Размазня, лентяй, захребетник, не так ли? Нет таких отвратительных эпитетов, которых бы я не стоил.— От пота блестели его облысевший лоб, голая грудь.— Даже теперь, когда выкладываю правду о себе, достоин презрения. Презирай же меня, презирай!
— Самокритика — действенное лекарство. Только не слишком ли поздно надумал лечиться? — Лионгина огляделась в поисках сумочки. Я должна выглядеть прилично, нисколько не испуганной угрозами Игермана. Впрочем, разве он угрожал? Уже забыла, что угрожал.
— А почему я такой? Ты думала? — Алоизас резко повернул Лионгину к себе, хрустнул плечевой сустав, он, испугавшись, отпустил, но тут же снова притянул.— Как флюгер, вертелся вслед за изменчивым ветром. Ты была этим ветром! Твой непостоянный характер, несерьезные занятия, бренчащая пустопорожность! Долго ли выдержишь, если все время будут толкать и дергать?
— Еще что выдумаешь? Приходилось останавливать, чтобы не влип, сделав шаг в сторону. Да, останавливать. Ты слышал? Человек на подоконнике... Давай отложим разговор до завтра.
— Ради тебя... Мне ничего не надо... для тебя... только для тебя... Какая ты есть... была бы... только для тебя... не уходи, Лина!
Бормотанием, дрожащими руками, прерывистым, несвежим дыханием он пытался удержать ее, хотя понимал, что поступает не по-мужски, некрасиво и неблагородно. Она обязана поехать на место происшествия. Ведь его Лина — единственная теплая пылинка во Вселенной — еще и административное лицо, ответственность с нее, пусть рабочий день и окончен, не снимается.
— Пусти, Алоизас, синяки останутся,— произнесла она спокойно, словно видела себя и его со стороны, и ее равнодушие прорвало последнюю запруду.
— Хочешь понравиться ему... ему! — истерически взвизгнул Алоизас, тряся ее, как огромную куклу с приклеенной улыбкой.—
Я не слепой. Сразу узнал... этого бродягу... соблазнителя... прощелыгу этого проклятого, чтоб его черт побрал... К нему бежишь, к Рафаэлу!..
Он разбил на слоги ненавистное имя, будто поймал жену на бессовестной лжи, хотя прекрасно понимал, что имя ничего не решает, ни теперешнее — Ральф, ни бывшее, что не этот скверный, сам себя развенчавший чтец — виновник его несчастья, а горы, жуткие горы, которые умерли и снова воскресли, а скорее всего даже и не умирали, только ждали случая вырваться из густого, окутавшего их вершины тумана и снова похитить ее.
— Возьми себя в руки, Алоизас. Ведь ты же хорошо знаешь: никогда ничего между им и мною не было.— Ошеломленная страданием мужа, Лионгина позволила обвинять себя.
Алоизас сообразил, что зашел слишком далеко, но успокоиться уже не мог. Будто кто-то подсказывал ему злые слова, стоял рядом и засовывал их в горло. Уж не тот ли отвратительный черный тип, который преследует его, как злая собака? Но он же запретил ему находиться, нашептывать, дышать там, где есть она, Лионгина!
— Бродяги, мистификаторы, златоусты... Стишка по-человечески прочесть не могут, а туда же, на Парнас, к кормушке... Люди искусства, властители дум... Приветствую и поздравляю с необыкновенной победой!
— Тебя-то ни с какой победой не поздравишь.— Она отстранилась, поправила волосы, словно главное для нее — прилично выглядеть.
— Знаю, каков я,— уже говорил! — но прошу не забывать,— Алоизас поднял палец, как делала это входившая в раж Гертруда,— совести я не продавал. Ни грамма!
— Хочешь сказать, что я свою килограммами продавала? Что ж, муженек, ты прав. За счет моей совести мы живем уже десять лет. Только почему раньше не возражал?
На ее накрашенных губах змеилась заученная, ничего не говорящая улыбка. Теперь она обретается в таких высотах, где коченеют и чувства, и речи. Разве могла бы она так до ужаса спокойно разговаривать, если бы слова причиняли ей боль?
— Объяснились? Можно идти? — Лионгина укладывает в сумку складной зонтик.— Не люблю сцен. Тем более — среди ночи. Меня и так ждет малоприятная сцена в гостинице.
— Я всегда уступал тебе, но сейчас говорю: нет! Никуда ты не пойдешь. Знаю, что потом буду жалеть, но говорю: нет!
— Не сомневаюсь, Алоизас, что будешь жалеть.
— Я обязан удержать тебя, пока не поздно! Чувствую, еще одна такая ночь, еще одни подобные гастроли, и ты решишь, что я тебе абсолютно не нужен. Мне без тебя нет жизни, Лина, но и ты сильно ошиблась бы. Не хуже меня знаешь, что я тебе нужен. Пусть, как балласт, как цепи на ногах... Ха-ха!
— Ты сошел с ума и хочешь, чтобы я последовала твоему примеру! Возьми себя в руки, Алоизас. Если есть в моей жизни что-то настоящее, чистое, так это наши с тобой отношения. Ох, уже машина приехала! — Лионгина услышала сигнал «Волги».
Больше не думала об Алоизасе.
Ее зовет Рафаэл, неосторожно ступивший на край пропасти и сверзившийся вниз. Он должен увидеть огонек надежды, пока не раздавили его мрак и одиночество.
Бредила струсившая, но отчаянная девчонка, ободравшая бока о камни. Она нетерпеливо дышала в затылок Лионгины Губертавичене, которая и не собиралась панически мчаться на помощь. Закрыла и вновь открыла сумочку — проверила, есть ли там расческа. Не просто как-нибудь, она должна выглядеть шикарно, несмотря на позднее время. Девочка, не дождавшись ее, простонала и бросилась вперед.
— Стой, Лина, если хочешь, чтобы я поверил твоим словам! Какое отвратительное слово — отношения. Было другое. Не помнишь, Лина, забыла?
Он вновь схватил ее за плечи; высвобождаясь, Лионгина задела локтем его лицо.
— Значит, так, так? — зашипел Алоизас, прикрыв лицо ладонями, а рядом трясся от злорадства маленький горластый человечек.
Долго сопел Алоизас, утирая рукавом пижамы нос. Крови не было, однако лицо горело. Его лицо, пусть одутловатое и постаревшее, обросшее клочьями седеющей бороды, однако неповторимое своей индивидуальностью, гордое и непримиримое каждой своей черточкой, не терпящее ни малейшего, тайного или явного, насилия.
Один, один, как никогда! — простонал он, но в комнате был еще кто-то. Рядом ошивался тот тип.— Ударила и убежала, ну и ну! — жаловался Алоизас, а тип, жавшийся около, всем своим ехидным видом доказывал, что произойдет, если Алоизас разрешит ему заорать,— стены рухнут, небосвод расколется. Вселенная хрустнет, как скорлупа выеденного яйца!
Откуда ты взялся, противный и подлый? В тишине Алоизас наткнулся на свою тень. Наткнулся и забыл о ней, ожидая неизбежного, которое приближалось огромными шагами. Ясно понял, что был бы недоволен, если бы не мог так яростно и радостно ждать, забыв все остальное, даже убийственную обиду. Ему уже не хотелось, чтобы Лионгина одумалась и вернулась с виноватым видом. Лишь мгновение, частицу мгновения ждала опустевшая квартира ее возвращения, а он жаловался кому-то и прощал ей все грехи. Потом зло хохотнул и разжал стиснутые кулаки. Мерзкий человечек, все время находившийся рядом, недоуменно разинул рот...
— Что с тобой, Сын Земли?
На потолке засветился экран телевизора, послышался мелодичный голос Берклианы.
— Ничего, кошка царапнула,— пробормотал Алоизас. Она услышала, хотя дрейфовала в другой галактике.
— Что такое кошка? Почему ты не выстрелил в нее из атомного пистолета, который я подарила тебе ко дню рождения?
— Царапнула и удрала, шельма.
— Ты ранен, Сын Земли? Жди меня! — Грудь Берклианы заколыхалась.
Я вижу, ты страдаешь. Траектория моего полета задела вашу Солнечную систему. Внимание, катапультируюсь на сверхсветовом модуле!
Слились время и пространство, приблизился и растаял сверхсветовой модуль. Алоизас уставился на мерцающий овал, из которого лились мелодичные звуки, напоминающие испанский или португальский язык. Шея Берклианы вытягивалась, становилась похожей на шею земной женщины — на белую бархатную шею Ани, и не где-то там, за тысячи световых лет, а тут, рядом. Гладкая и теплая, все плотнее прижималась к нему женщина, замирая в его объятиях вместе с шорохом цветастого халата. Не бесполая богиня, а худое, крепкое женское тело, каждое ребро которого можно ощупать, сосчитать.
И неизбежное внезапно свершилось. Аня то вскрикивала, то смеялась, он же не издал ни единого звука, однако слышал непрекращающийся крик, раздирающий рот страшного, скрючившегося в нем человека, видел, как где-то в пространстве металась, падая и увеличиваясь, точка — раненый жестяной мотылек...
— Что ты натворила, Аня? — отстранил он ее от себя.
— Что ты натворил, проклятый? — Алоизас лихорадочно искал коварного подстрекателя, сообщника.
Пегасика она едва узнала — шляпчонка съехала на ухо, в глазках чертики, в зубах сигара. Машину, как мяч, швыряло с одной стороны улицы на другую. К счастью, не было встречных.
— С каких это пор пристрастились к сигарам? — не удержалась — съязвила Лионгина.
— Игерман! Чертов сын Игерман! Хочешь не хочешь, всем сует эту дрянь.
Лионгина не боялась, что они могут врезаться в троллейбусный столб или в ночующий на улице автомобиль. Там, где пролетает сейчас «Волга», колышется земля и все, что пустило в нее корни за семнадцать лет. Никому не нужных, пустых лет. Достойных сожаления и абсурдных, как и ее нынешняя поездка, над которой будет потешаться все бюро. Вдруг вспомнила, как неловко задела Алоизаса локтем. Неужели могла бы ударить его? Нет, никогда!
— Иго-го! — по-жеребячьи хохотнул Пегасик, проскакивая мимо сотрясающей асфальт пасти грузовика.
Ее отбросило к дверце. Вслед за страшной пастью полз не менее впечатляющий, груженный железобетонными блоками прицеп. Рассмеялась и Лионгина — громче, чем следовало в такой малосмешной ситуации. И я пьяна, не пивши пьяна. Нет, ты просто спятила! Этой ночью все сошли с ума.
— Больше я в вашу машину не сяду,— процедила она строго, а это значило: в Мажейкяй возьму, но еще куда-нибудь — вон из кожи лезь — ни за что!
Неожиданно Пегасик возмутился:
— Не я эти ралли выдумал.
Чертов сын Игерман. Все претензии — к нему!
Парадные двери гостиницы широко распахнулись, хотя они не успели даже ручки коснуться. Швейцар пошатывался и икал.
— К мистеру... мистеру Игер... Егер... Егерману?
Из кармана его форменной куртки торчала бутылка коньяка. Из-за стеклянной перегородки дружески приветствовала их наманикюренная ручка администраторши.
— Гости товарища Иг-гер-ма-на? Про-о-сим, про-о-сим!
Дежурная по этажу дремала на диване, укрывшись газетами. Из-под них торчали толстые, как бревна, ноги и веник крашеных волос соломенного цвета.
— Игерман всех напоил?
— Ага, набит деньжищами! — с боязливым уважением подтвердил Пегасик.— Космические человечки ему сыпанули — не иначе.
В квадрате окна, словно намереваясь выломать раму и прыгнуть вниз вместе с нею, стоял Ральф Игерман. Казалось, стоило ему чуть-чуть откинуться назад или сделать какое-нибудь другое неосторожное движение, и рухнет в темноту, в ночь, лишь кое-где прорезанную робкими огоньками. Его глаза, вперившиеся в дверь, горели, лицо блестело, как вспаханное и славным дождиком политое паровое поле. От него несло потом и гневом. В ногу Игермана судорожно вцепилась Аудроне, мертвенно бледная от шампанского и переживаний.
— Слава богу, директор! — Увидев Лионгину, Аудроне расплакалась, выпустила лакированную туфлю и бессильно осела на пол.
— Вставай, корова! — подскочил к ней, подняв кулаки, великан с путаной рыжей гривой.
Лионгина узнала ее сожителя Еронимаса С. Когда-то сыграл Пятраса или Топилиса1 — никто точно не помнит, кого и где — и теперь изображал из себя непризнанного гения и жил за счет таких, как Аудроне. Невысокий плотный мужчина в модном бархатном пиджаке — математик и любитель конного спорта — оттер ругательски ругавшегося Еронимаса в угол.
— Дайте выпить, а то умру от страха,— жалобно пискнула Аудроне, и услужливый мужчина в бархатном пиджаке опрокинул в нее стакан.
— Спи, бедняжка, намучилась, бедняжка,— прочитал он молитву над ее блаженно сомкнутыми глазками.
В обеих комнатах люкса висел дым, как над подожженной свалкой. Беспорядочно и бессвязно выныривали из сигарного дыма какие-то вещи, музыкальные инструменты, знакомые и незнакомые лица, стянутые могучим магнитом в общую кучу. В этом муравейнике — кроме математика-жокея и экс-артиста Еронимаса — Лионгина увидела и с важным видом разглагольствующего профессора физики, пожалуй, единственного физика в Восточной Европе, все еще носящего галоши. С визгом крутилось в комнатах несколько девиц из ресторана — светловолосых граций неопределенного возраста, затащенных сюда вместе с оркестрантами и их инструментами.
— Прошу вас, маэстро, начинайте. Я прибыла на ваш королевский фокус! — Лионгина присела и подсунула под голову Аудроне чей-то свернутый пиджак.— Публики достаточно?
Чего же вы медлите?
— Нашли дурака! Нет уж, теперь вы меня, как загнанную клячу, в бассейн с крокодилами за узду не затащите! Чего я там не видел? А здесь все-таки шестой этаж.— Лицо Ральфа Игермана сияло, будто освещенное прожектором.— Но вы тут, Лонгина, Лонгина Тадовна, и снова небо горит звездами, и снова на душе весна! Эй, все сюда! — Он тщетно пытался собрать в кучу разбредшихся участников пира.— Предлагаю поднять бокалы за прекрасную гостью!
— Браво! Ура! Вале! — раздался нестройный хор — кричали и за столом и из-под стола, даже из ванной, за открытой дверью которой кто-то плескался.
— Прекратить! — рявкнул Игерман.—- Блеете, как стадо баранов!
— Не их, себя ругайте. И перестаньте валять дурака, Ральф Игерман! Ведете себя, как мальчишка. Простите, хуже — как экстравагантный халтурщик. Понятно, оргии устраивать легче... чем по-настоящему читать поэзию.
Лионгина заставила себя выпалить эти злые слова, произнесла внятно и громко, чтобы все слышали, а главное, чтобы самой поверить в них. Вошла в номер смело, говорила еще смелее, однако чувствовала себя, словно упала в грязь. И не столько оскорбила ее компания и пьяный шум, сколько поза Игермана и банальные его славословия, будто половой тряпкой мазанувшие по ее глубоко похороненным, однако неумершим воспоминаниям, которые неизвестно зачем многие годы таила она от Алоизаса, да и от самой себя. Суть не в том, что я, ты или он уже не такие, какими были некогда или какими считали себя. Лионгина не знала, какова эта суть, лишь догадывалась, что есть нечто более важное, чего жаль сильнее, чем изменившихся черт лица или характера, чем жизней двоих или троих катящихся под гору людей.
— Хотите, прогоню их к черту? Всех до единого, хотите? — Игерман растопыренными пальцами ерошил свою поредевшую гриву и топтался на месте, не зная, как ублажить гостью.
— Лучше меня — к черту.
Ради этой дымящейся помойной свалки, ради сомнительного счастья лицезреть опустившегося типа она бросила Алоизасу оскорбительные слова? Более того — чуть не ударила его по лицу. А может, и ударила? Ведь не помнит, как вылетела из дома.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70