А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

»
Безусловно, мои друзья из клуба «Крик» проявят к этой истории куда больший интерес. Я представил Лестера, Мартина Вандермеера, Рендала Поттера, Аллена Депоу и нескольких других, сидящих в креслах, кивающих с видом знатоков, или, возможно, покачивающих головами в знак недоверия, или делающих другие, приличествующие этому поводу жесты. И Лестер заявляет во всеуслышание: «Вся беда в том, что Джон оказался бесхарактерным человеком. Мне так жаль Сюзанну и детей».
Джим и Салли Рузвельты, в отличие от других, были настоящими друзьями и не стали бы судить меня строго. Я всегда могу рассчитывать, что, если я их попрошу, они выскажут мне свое мнение прямо в лицо. Тем не менее еще примерно месяц я буду избегать встреч даже с ними.
Далее идут мои родственники, мои дяди и тети, включая тетю Корнелию и дядю Артура, а также моих многочисленных двоюродных братьев с их женами и целую орду остальных туповатых сородичей, с которыми я вынужден общаться по случаю Пасхи, Дня благодарения, Рождества, а также свадеб и похорон. Слава Богу, День благодарения уже был три месяца тому назад, свадеб вроде бы не намечалось и никто не собирался давать дуба (хотя я не удивлюсь, если после сегодняшних событий это случится с тетушкой Корнелией). Если они перестанут меня замечать, я буду только рад, но боюсь, что они, наоборот, не дадут мне проходу со своими вопросами относительно моей тайной жизни в качестве советника мафии.
Оставались еще Каролин и Эдвард. Хорошо, что я успел предупредить их о возможном развитии событий. Поэтому, если сейчас они услышат об этом из других источников, они смогут сказать: «Да, мы знаем об этом. Мы во всем доверяем нашему отцу». Чудо-дети. Правда, я подозреваю, что Каролин выкажет некоторую холодность в отношениях со мной, но в душе она будет очень переживать. Она все время живет внутренней жизнью. Эдвард, по всей вероятности, заведет себе альбом, в который станет наклеивать вырезки из газет. Хотя, если честно, мнение детей, включая и моих собственных, меня совсем не интересует.
Что касается моей сестры Эмили, то она уже прошла через возрастное отторжение ценностей зажиточных классов и спокойно живет у берега истины. Она будет ждать меня там и, Господи благослови ее, не станет выпытывать у меня подробности моего путешествия; ее будет интересовать только факт моего прибытия.
Этель Аллард. Да, вот здесь все не так просто. Если бы я заключил пари на крупную сумму денег, я бы предположил, что Этель в глубине души обрадуется тому, что еще один представитель благородных кровей не устоял перед соблазном нечестивого обогащения. Особенно это касается меня, так как до сих пор моя репутация была непогрешима. То есть я не бил свою жену (правда, только по ее собственной просьбе), не изменял ей в сторожевом домике, не залезал в долги, усердно посещал церковь, почти никогда не напивался и всегда относился к Аллардам с уважением. «Но, — сказала бы она, — какие добрые дела совершили вы, мистер Джон Саттер, за последнее время?» Увы, таких дел я не совершал, Этель. Увы.
Хорошо, что Джордж уже никогда не узнает об этой истории: это убило бы его. А если бы он остался жив, старик доконал бы меня своей надменностью и осуждающими взглядами, и тогда я сам убил бы его.
Но даже в куче лошадиного дерьма можно найти жемчужное зерно. А именно — мистер Хеннингс, наш священник, совершенно точно, тайно и явно был бы счастлив, оттого что я наконец показал свое истинное лицо. Лицо подручного гангстера, который, вероятно, приторговывает наркотиками, чтобы удовлетворить свое пристрастие к алкоголю. Честное слово, оттого что он испытывает удовлетворение, я был бы счастлив. Я не мог дождаться воскресенья, когда я приду в церковь и положу на блюдо для пожертвований пакет с тысячей долларов.
Затем шел черед женщин. Это Салли Грейс Рузвельт, которой образ дона Белларозы, нарисованный моей женой, показался столь привлекательным. Это Бэрил Карлейль — она теперь, я уверен в этом, от возбуждения выпрыгнет из своих трусов, когда увидит меня. Это и другие женщины типа очаровательной Терри, которые наверняка станут воспринимать меня более серьезно после этого случая.
И вот, как говорится, мы приближаемся к ключевым фигурам. Возможно. Хотя для характеристики моего отношения к Шарлотте и Уильяму Стенхопам я могу уделить лишь полсекунды — мне на них глубоко наплевать. Остается Сюзанна. Нет, я не могу винить ее в том, что произошло, в том, что я оказался сейчас в отеле «Плаза» с гангстером и обвиняемым в убийстве, с субъектом, смерти которого желают по меньшей мере двести человек. Я не могу возложить на нее вину за мое решение стать адвокатом дона Белларозы. Она была не виновата в том, что теперь к нам обоим приковано внимание прессы, которая не успокоится, пока не узнает о нас всю подноготную. Нет, я не обвиняю ее в этом. И тем не менее вы сами можете убедиться, что почти все это произошло по ее вине.
Вернее, речь тут идет скорее не о вине, а о потере чувства ответственности. Если коротко, то это она сочла Фрэнка Белларозу более интересным и более мужественным типом, чем ее собственный муж. Ее мужу, которому вовсе не безразлично, что думает о нем его жена, это очень не понравилось. Ее муж оказался очень ревнивым. Ее муж считает себя во всем равным Фрэнку Белларозе, а во многих отношениях даже выше него. Но провозглашать такие вещи нет никакого смысла. Это надо доказывать на деле.
И поэтому, когда представилась такая возможность — а она, по иронии судьбы, представилась благодаря опять же Фрэнку Белларозе, — муж, движимый больше гордыней, чем здравым рассудком, приступил к разрушению собственной жизни только для того, чтобы показать всем, кто он такой.
Сожалел ли я о своем поступке? Ничуть, поверьте. Я даже чувствовал себя лучше, чем когда бы то ни было, но, конечно, понимал, что пожалеть мне еще придется.
Я вышел из-под душа, вытерся и, вглядываясь в запотевшее зеркало, изобразил на лице вымученную улыбку. Улыбайся, болван, ты получил, что хотел.
Это была безумная ночь. Телефон звонил не переставая, постоянно входили и выходили какие-то люди. Было ясно, что дон вовсе не прячется, а просто перенес свой «двор» из «Альгамбры» в «Плазу».
Еще с вечера начались звонки из информационных агентств, прессы и с телевидения — вероятно, слух о том, что Беллароза находится именно в этом отеле, распространился через прислугу или через гостей дона. Но на такие звонки Беллароза не отвечал, а мне посоветовал до завтрашнего утра не делать никаких заявлений. Несколько бойких, если не сказать назойливых, репортеров пытались прорваться в наши апартаменты, но были встречены Винни, опытным стражем ворот дона Белларозы. Он избрал любопытную тактику борьбы с журналистами.
— Впустить я вас впущу, но потом уже не выпущу, — предупреждал он их.
На такое приглашение никто не откликнулся. Но я могу поклясться, что слышал голос Дженни Альварес, спорящей с Винни.
Официанты установили в гостиной барную стойку и всю ночь приносили в апартаменты еду. Телевизор не выключали, он был настроен на сводную программу новостей, где каждые полчаса крутили сюжет о Белларозе, внося в него незначительные дополнения. Текста я не мог разобрать из-за рокота голосов в номере, но зато раз в полчаса имел возможность наблюдать, как по ступенькам суда спускаются Беллароза и Саттер.
Большинство из тех людей, которые прибывали в гостиницу, были, по всей вероятности, вассалами великого padrone, капитанами и лейтенантами его собственной организации. Они обнимались с ним, целовали его, а самые незначительные личности довольствовались рукопожатиями. Некоторые из пожилых людей, взяв дона за руку, кланялись. Они явно прибыли сюда за тем, чтобы выразить преданность своему хозяину. У меня возникла странная ассоциация — эта империя Белларозы напомнила мне средневековое княжество, в котором никакие законы или правила поведения не писались на бумаге, но были негласно соблюдаемы, где клялись на верность под страхом смерти, где все решалось при помощи интриги, и путь к власти лежал через странную смесь принципов наследования, молчаливого согласия и дворцовых убийств.
Все присутствующие были одеты в типичные для мафии костюмы синего, серого или черного цветов, изредка в полоску. В таких же костюмах ходили и на Уолл-стрит, с небольшой, правда, разницей, которая состояла в том, что рубашки здесь были шелковыми, блестящими, а галстуки — однотонными. Тут и там поблескивали золотые браслеты на запястьях, дорогие часы, заколки для галстуков с драгоценными камнями, а на каждом мизинце левой руки красовался перстень с бриллиантом. За исключением моего мизинца.
Говорили в основном по-английски, но время от времени кто-нибудь вставлял словечко по-итальянски, которое я, конечно, не понимал. Я уже жалел, что целых восемь лет учил в школе французский язык. Что теперь делать с этим французским? Орать на официантов? Да, однажды мне пришлось прибегнуть к этому в Монреале, но то совсем другая история.
Однако не все гости приходили, чтобы отдать дань уважения и выразить свою верность дону. Некоторые вели себя очень сдержанно, их лица не выказывали никакой радости, а обнимались и целовались они только для виду. Это были люди, пришедшие сюда за информацией. Среди них я заметил тех четверых, что были в ресторане «У Джулио», а также человека со стальным взглядом, который там же навестил дона в сопровождении своего телохранителя. С этими людьми Фрэнк удалился в спальню — они вышли оттуда рука об руку минут через десять-пятнадцать, но я не мог даже предположить, кто же из них одержал верх в их короткой схватке.
В апартаментах постоянно присутствовали не меньше сотни человек, одни уходили, их место занимали новые, и часам к десяти у нас перебывало человек триста, не меньше. Наверное, так выглядит празднование Рождества в офисе крупной фирмы.
Беллароза почти не обращал на меня внимания, но, тем не менее, настоял, чтобы я оставался в гостиной. Возможно, он хотел пустить мне пыль в глаза или погрузить меня в атмосферу жизни настоящей мафии. Он лишь изредка представлял меня гостям, а если и делал это, то я получал, конечно, не объятия и поцелуи, а лишь рукопожатия, сопровождаемые плохо скрытым недоумением. Но это меня совсем не оскорбляло. Я заметил, что эти люди придают очень мало значения знакомству с тем или иным лицом, будь это даже итальянец, что могло бы показаться странным, но лишь человеку со стороны. Американцы в этом смысле куда более щепетильны — помню, однажды меня представили даже прислуге и собакам знатного хозяина. Но сейчас, при сложившихся обстоятельствах, главными принципами были секретность, обет молчания и атмосфера заговора. Эти принципы исключали пустые разговоры, в том числе упоминание имен и фамилий.
Я бы назвал все происходящее чем-то вроде чисто итальянского приема. Поэтому, когда появился Джек Вейнштейн, я вдруг понял, что еще никогда не был так рад лицезреть адвоката-еврея. Вейнштейн сам подошел ко мне и сам представился. Вероятно, он совсем не испытывал профессиональной зависти по отношению ко мне.
— Вы проделали отличную работу, — сразу сказал он. — Мне бы ни за что не удалось избавить его от тюрьмы.
— Видите ли, мистер Вейнштейн... — начал я.
— Джек. Зовите меня Джек. А вас как зовут, Джек или Джон? Давайте перейдем на ты.
Вообще-то меня зовут мистер Саттер.
— Зови меня Джон, — тем не менее предложил я. — Видишь ли, Джек, я не уверен, что мне и дальше стоит заниматься этим делом. Я не специалист по уголовному праву, я даже не в курсе, какие порядки существуют на Фоли-сквер.
— Не беспокойся, друг мой. — Он потрепал меня по плечу. — Я этого дела не упускаю из виду. Но ты здорово приложил судью и присяжных. Они этого никогда не забудут.
Я улыбнулся и краем глаза посмотрел на своего собеседника. Это был высокий, худощавый мужчина лет пятидесяти с хорошим загаром на лице, темными глазами и носом, который можно было бы назвать римским или семитским. Вообще, Вейнштейн вполне бы сошел за одного из соотечественников Белларозы. Джованни Вейнштейн.
— Только тебе не следовало оскорблять Феррагамо, — сообщил он мне. — Говорить ему насчет его неадекватного поведения в суде. Сумасшедшие очень не любят, когда их называют сумасшедшими.
— Ну и черт с ним.
Вейнштейн только улыбнулся на это. Я решил высказать свою точку зрения.
— Как ты, наверное, знаешь, Фрэнк считает, что это дело до суда не дойдет. Он думает, что или его... ну ты понимаешь... еще до суда, или Феррагамо откажется от своих обвинений за недостатком доказательств.
— Именно поэтому Фрэнк все это и затеял. — Он оглянулся по сторонам и заговорил шепотом: — Весь этот большой сбор. Это называется налаживанием контактов с общественностью. Он должен продемонстрировать, что его не удалось запугать, что партнеры по бизнесу поддерживают его, а сам он по-прежнему является наилучшим руководителем. — Джек улыбнулся. — Capisce?
— Capisco, — ответил я.
Вейнштейн захихикал. Да уж, есть чему радоваться.
— Я не буду надоедать тебе со своим мнением по поводу заявления, которое ты сделал на ступеньках суда. Я сам несколько раз давал маху, когда только начинал работать на этих людей. Но советую тебе впредь быть поосторожнее. Кстати, у этих людей есть несколько словечек, которые следует знать. Например, «приятель» и «поговорить». Если кто-нибудь из присутствующих здесь обратится к тебе так: «Эй, приятель, выйдем, поговорить надо», — ни в коем случае не выходи. То же самое, если предложат: «Давай выйдем». Capisce?
— Конечно. Но...
— Просто я хочу немного просветить тебя относительно некоторых нюансов, слов с двойным смыслом и так далее. Будь всегда настороже. И не обращай внимания на их жесты и на выражения лиц. Ты все равно в этом никогда не разберешься. Просто внимательно слушай, наблюдай, следи за руками, за своим выражением лица и поменьше говори. Ты же белый англосакс-протестант. Вы это делать умеете.
— Да. Я предполагал, что здесь надо вести себя именно так.
— Ну и отлично. Хорошо, что ты был на месте, когда все это произошло. Ведь как обычно бывает: прокурор штата или даже федеральный прокурор достигают договоренности с адвокатом, и обвиняемый является как бы для добровольной сдачи в руки правосудия. Тогда нет необходимости арестовывать человека дома, на улице или в офисе. Но иногда эти негодяи решают действовать в наглую: они приходят и надевают на людей наручники. Это же полный идиотизм.
Я пожал плечами. По-моему, тут все дело в том, с какой стороны на это посмотреть: или вы зритель и следите за развитием событий по телевизору, или это вас выводят в наручниках.
— Мы были уверены, что они придут за Фрэнком во вторник, так как наш человек позвонил мне накануне вечером и сказал, что арест состоится в семь часов утра. Я не удивился, поскольку предполагал, что они выберут этот день.
— Какой «ваш человек»?
— В ведомстве Феррагамо... о... забудь, что я тебе сказал.
— Да, конечно. — Я задумался. Фрэнк, сукин сын, оказывается, просто надул меня на пятьдесят долларов. Он разбрасывает налево и направо деньги в ресторане, обещает мне сумасшедшие гонорары, а сам в то же время обманывает меня из-за пятидесяти долларов. Конечно, дело тут вовсе не в деньгах, а в его неуемном желании быть первым, пускать людям пыль в глаза. И так поступил со мной человек, который поведал мне о своем алиби за две минуты до ареста, потом сказал, чтобы я забыл об этом, и тут же напомнил, что он не хочет провести ни одного дня в тюрьме. Да, с этим типом надо держать ухо востро.
— Понимаешь, что я имею в виду? Я думал, ты в курсе дела. Никогда не знаешь, что у этих людей на уме. И после этого они говорят о хитрости евреев. Черт, да этот человек... ладно, не будем об этом. — Вейнштейн огляделся по сторонам, затем сказал: — Латиноамериканцы никогда не полезут убивать его, так как для них это создаст массу проблем. Им это не нужно. Однако... — тут он снова оглядел людей, толпящихся в гостиной, — кое-кто из присутствующих здесь, может, и захочет разделаться с Фрэнком, если почувствует, что тот ослаб, или сочтет, что за ним больше нет реальной силы. Мне напоминает это стаю голодных акул. Если самая большая акула ранена и за ней тянется кровавый след, то скорее всего жить ей осталось недолго. Понимаешь?
Я кивнул.
— И это произойдет не потому, что он не справился со своей работой или чем-то им не нравится. Для них это история, а они живут только сегодняшним и завтрашним днями. Основное для этих людей, советник, это не попасть в тюрьму и сделать как можно больше денег.
— Нет, — возразил я. — Не попасть в тюрьму и заработать больше денег — это только внешнее. На самом деле, главное для этих людей — уважение. Внешний блеск. Мужество. Capisce?
— Согласен с твоим замечанием. — Он улыбнулся мне. — Ты быстро входишь в курс дела. Когда немного освободишься, позвони мне, мы обсудим кое-какие вопросы.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74