А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Ах, я совсем забыл о своих маленьких леопардах! – он разлился соловьем, почувствовав себя на знакомой почве. – Я говорил вам об этих чудных созданиях? Белоснежные, как их мать… – Султан тут же оборвал свою тираду. – Негодяй, убивший мою Гурду, за это получит!
И Айвард не сомневался, что преступник получит сполна по заслугам. Будь он человеком с воображением, способным видеть что-нибудь, помимо сегодняшнего дня, он мог бы нарисовать себе картину уготованной этому «злодею» судьбы. Но Айвард был начисто лишен воображения и изобретательности. Он был прирожденный британец, и британцем был воспитан, и находился в Caраваке, где провел все зрелые годы своей жизни, имея перед собой совершенно определенную цель.
В этой цели сосредоточилась квинтэссенция колониального господства с соответствующими ему и вытекающими из него само собой разумеющимися задачами. Один год переходил в следующий. Мнимая свобода означала отнятие подлинной свободы. Горсточка мелочи, блеснувшей в солнечных лучах, помогала награбить состояние, которое не могло даже присниться язычнику. Жирела кучка деревенских старшин, еще меньше князьков обрастали богатством. Но подлинные умопомрачительные капиталы и главные куски этого соблазнительного пирога перепадали людям с прямолинейным умом и железным желудком, осаждающим чужие побережья. Это Британская империя, напомнил он себе, германское господство в Африке, бельгийское в Конго и голландское здесь, где голландцы зубами вгрызались в это проклятое Северное Борнео, цепляясь за его побережье, когда с них вполне хватило бы владений на юге острова.
Как бы отвлекая Айварда от его дум и признавая себя неровней в игре заморской мысли, султан решил перевести разговор в иную плоскость. В ту, где, как он был уверен, ему удастся добиться успеха. Всегда важно заставить этих ходатаев или чьих-то адвокатов потанцевать на цыпочках перед собой.
– А как там мой дорогой Лэнир, наш драгоценный раджа-мада, наш красавец сын? Наш несравненный, переменчивый молодой человек?
Султан почти с уверенностью мог сказать, что слышит, как Айвард тяжело застонал про себя. Этот звук был для него еще приятнее потому, что его старались скрыть.
– Мы не видели его столько дней, сэр Чарльз. Не к добру, честное слово, не к добру. Надеемся, он больше ничего не натворил?
Айвард вздохнул. Это он сделал не намеренно. Он даже этого не заметил. О ком, о ком, а о Лэнире ему говорить не хотелось. Его единственный сын (его единственный ребенок) представлял собой сложное переплетение противоречий, про которые белый раджа предпочел бы забыть. «И откуда он только взялся такой?» – любил повторять Айвард, будто этой фразой можно было объяснить поведение его сына. «Что-то вроде выброшенной на берег рыбы», – с печальным видом блефовал он перед иностранцами, которых заносило на Борнео. Кому хочется признать, что его сыну свойственны некоторые черточки, несовместимые с понятием «джентльмен», но что поделаешь. Лэнир есть Лэнир. «Что-то вроде гадкого утенка». Айвард еще раз вздохнул.
Султан взял верх, хотя и не показал своих карт.
– Мой милый Айвард, – съехидничал он, – что-то вы сегодня плохо выглядите! Я пошлю за своим лекарем. За новым…
Султан наклонился к Айварду и заговорил тихим голосом:
– Тот, который был до него, пытался меня отравить!
От его шепота разило змеиной отравой, от всей его трясущейся желеобразной туши – мышиным пометом в желе.
– Ну что вы, ваше высочество, – стал отнекиваться Айвард. – Очень любезно с вашей стороны. Сейчас пройдет… Вот и прошло.
– Ах вы, англичане, с вашим несварением желудка. Ах вы, англичане, с вашей деревней, – улыбнулся султан и вернулся на свой трон. Такие разговоры доставляли ему истинное наслаждение. – Ваша милая покойная королева, ваш принц Уэльский, ваш Виндзорский дворец, ваши копчушки на тостах! Ни в какое сравнение с ними не идет это вонючее голландское пиво…
Заброшенная приманка прошла незамеченной.
– Как скажете, ваше высочество, – ответил Айвард и внезапно почувствовал, как он устал. «Я далеко уже не молодой человек, – сказал он себе. – Я смертельно устал от этих игр».
– С вашего позволения, я думаю, мне лучше отправиться к себе…
Айвард встал. Ноги совсем одеревенели, в лодыжках и ступнях закололо иголками и булавками.
– Сядьте, Айвард! – закричал султан. – Я не разрешаю вам вставать.
Айвард тяжело опустился на место. Кажется, этому дню не будет конца. Сейчас он предпочел бы даже Шотландию. Тихо уйти на пенсию, несколько старых друзей, шахматная игра, которая длится годами. Он посмотрел в сторону окон. «Какие в Шотландии птицы?» – попытался он вспомнить. На память приходили только птицы местных джунглей, из памяти почти полностью выветрились покрытые лугами волнистые холмы, безмолвные стога, ворота ферм. Точечки овец, разбросанные по пастбищам, сосны и дубы, шпиль сельской церквушки, наковальня кузнеца, рыночная площадь. «Что чувствуешь, прислушиваясь к вересковым пустошам в зимнюю пору? – думалось ему. – Или к гудению стрекозы над теплым августовским озером?»
– Возможно, – проговорил султан, – мне было бы лучше пригласить сюда вашего дорогого сына, Лэнира. Возможно, он мне помог бы.
Айвард уловил угрозу в словах, сказанных султаном, но ему почему-то было все равно.
– Ну, а ты что думаешь, моя бесценная? – обратился султан к Патти и потянул за шнур. – Подождем нашего друга, раджу-маду, мистера Лэнира? Доверим наши печали более дружелюбному и отзывчивому уху? И более молодому! Да? Нет? О! Послушайте, что говорит Патти. «Подожди. Подожди Лэнира». Видите, как она замигала глазами?
– Как пожелаете, ваше высочество, – ответил Айвард. – Можете обсудить это с моим сыном, Лэниром, хотя в отношении устройства семьи Экстельмов не вижу никакой тайны… если вы имеете в виду этот вопрос… Я уже объяснял вам, что… что они…
Айвард снова поднялся на ноги, но остался стоять в этом положении, не двигаясь.
Султан не пожелал повернуться к нему. Айвард, если бы захотел, мог бы стоять на голове.
– Да, Экстельмы! – заворковал султан. – Вот об этом-то я и хотел побеседовать.
Султан блаженствовал. Вот это настолько проще. Проще и приятнее взвешивать решение относительно одного человека, чем касательно целого государства. Л для близорукого правителя Саравака Джордж Экстельм был все равно, что принц Уэльский – веселый, улыбающийся человек, абсолютно равнодушный к государственным делам.
– Вы говорите, у этого Джорджа Экстельма есть сын? И того же возраста, как и мой великолепный наследник? Пять-шесть лет, говорите?
– У вас отличная память, ваше высочество, – ответил Айвард. Нескончаемый день к этому времени стал еще длиннее.
– Приведите ко мне главного сына! – крикнул султан так громко, что стряхнул сонное молчание со всего дворца. Айвард услышал, как во всех концах дворца забегали люди. Они заметались, думая только о том, что нужно выполнять приказ повелителя, и помчались в разные стороны, словно проснулись от удара гонга. Они кидались из стороны в сторону, не разбирая дороги, не зная, куда они бегут, но все равно бросались во все направления. Они сталкивались друг с другом, стукались о стены, грохались в двери и скатывались вниз по лестницам.
– Мой мальчик! – визжал султан. – Немедленно привести его ко мне! Моего сына!
Потом во дворце ко всему этому столпотворению прибавился невообразимый шум. Слуги ругались, орали друг на друга, и каждый слуга повелителя вопил на тех, кто ниже в табели о рангах:
– Где он?
– Кто?
– Сын султана! Найти сына султана!
И слуги, тащившие корзины с продуктами, получали под зад, пинком поднимали дремавших по углам слуг, удары сыпались направо и налево, и скоро, уклоняясь от тычков и зуботычин, завыли все няньки, служанки и уборщики. Затем к этому гвалту прибавился пронзительный крик птиц, сидевших в сплетенных из прутьев любовных гнездышках. А там присоединились дружным возбужденным хором скворцы, воробьи и малиновокрылые попугайчики – султан закрыл свои (такие сонные) глаза и ждал, когда к нему приведут его дитя.
Сэр Чарльз, раджа Айвард, не ошибался, полагая, что упоминание имени Махомета Сеха совершенно не по вкусу султану. Сех был занозой в пятке султана, постоянное болезненное напоминание, что в государстве отнюдь не все в порядке, въедливый голос, не переставая, твердивший: «Очисти свою страну, не то придет еще кто-нибудь и сделает это вместо тебя».
Пиратские набеги случались постоянно и с давних пор, спорить не приходится, город Апи-Апи сжигали дотла столько раз, что его в конце концов назвали по-малайски «Огонь! Огонь!»
Но в прошлые времена пираты всегда убирались восвояси, забирали то, что им было нужно, остальное сжигали прежде, чем вернуться в свои хорошо спрятанные убежища.
А вот Махомет Сех – тот поступал по-другому.
У этого человек был бог, это был человек, добивавшийся определенной цели, главарь голодной толпы обозленных крестьян, лесных жителей, рыбаков, готовых идти за ним в огонь и в воду, это был вождь, какого Саравак и весь Борнео еще не видывали, он звал к восстанию. Он со своими людьми был из даякского племени, но свой жизненный путь начал пиратом – перемпаком, плавал вдоль всего побережья, поджигал деревни, которые не смогли от него отбиться, и громил склады и магазины, принадлежавшие китайским торговцам. Но потом во всей своей красе и мощи явился британский флот из Сингапура (по настоянию раджи), а с Явы приплыли голландцы, и Сеху пришлось ретироваться внутрь острова после того, как он разграбил город Кудат в заливе Маруда, к западу от Кучинга.
Этот разбойничий рейд переполнил чашу терпения китайцев, а также немногих европейцев, которые обосновались в тех краях. Пострадали торговля и султанские намерения присоединиться к современному миру. Махомета Сеха объявили вне закона. Но Махомет Сех предпочитал слова «мятежник» и «восстание», вот это-то больше всего и нервировало султана.
Теперь Сех находил себе пристанище где придется. Его поддерживали некоторые поселения, те же, которые остались верными правителю, становились жертвами его набегов, особенно те, кто не торопился перегнать скот в джунгли и спрятать в укромных местах имевшееся у них продовольствие. И все это время султан обещал, давал слово, клялся, скулил перед англичанами, голландцами и собственными подданными, которых считал грязью под ногами, что получит голову этого человека. Проблема заключалась в том, что Сех пообещал то же самое.
Даякский кампонг Сараток был типичной малайской деревушкой. Он был расположен к востоку от Кучинга на побережье Северного Борнео, маленькая разбросанная группа типичных племенных жилищ, называвшихся «длинные дома». Это были узкие постройки на сваях у края воды, состоявшие из ряда однокомнатных помещений, соединенных коридором с большой общей комнатой, из которой был ход на веранду, огибавшую весь дом на всю его длину.
Крыльцо с бамбуковым полом часто соединялось с другим длинным домом, примыкая к его веранде или сообщаясь с ним шатким мостиком, чтобы во время наводнений или муссонов можно было переходить из одного дома в другой, не погружаясь ногами в вязкую жидкую грязь. Каждая семья – мать, отец, дети – занимала по одной комнате в этом клановом длинном доме; дядя, тети, дедушки, бабушки и другие родственники жили в остальных. Ни о какой личной жизни и уединении и речи быть не могло, – любовные истории, измены, политические приверженности и, в первую очередь представлявшие собой важнейшую часть понимания мира и происходящего вокруг, толкования снов становились предметом пересудов и обсуждались здесь с утра до ночи.
Особенностью кампонга Сараток было то, что из-за близости к королевской резиденции в Кучинге в нем стоял небольшой гарнизон солдат султана. Они жили в отдельно стоящем длинном доме, ничем другим не отличавшемся от таких же домов кампонга. Для того чтобы подойти к нему, нужно было преодолеть участок глубокой грязи, покрытый гниющими остатками растительности. Однако посетители из кампонги были очень редкими гостями гарнизона. Между солдатами и жителями поселения установилось нейтральное равновесие, они не трогали друг друга. А черепа и съежившиеся сморщенные головы, свисавшие с каждой крыши, как связки лука, показывали всему миру, что даяки отрезают своим жертвам головы. Подобно племенам кайяна и баджуйя, они пользовались дурной славой охотников за черепами.
По прошествии нескольких дней после нудной беседы сэра Чарльза с султаном в кампонге Сараток сложилась чрезвычайная ситуация. Солдаты и жители деревни оказались перед необходимостью решить проблему, касавшуюся поимки и последующей казни одного из сеховских людей. Отрезанный по какой-то причине от своего клана, возможно, даже дезертир, этот человек попался на воровстве, но местный староста, мечтавший служить в сказочном дворце султана, решил воспользоваться случаем и сделать из вора важного политического преступника. Ему не отсекли кисти рук, не вырвали язык, его не клеймили каленым железом. Он должен был умереть. И не просто умереть, а по английскому способу: его должны были повесить. Так свершится правосудие и одновременно будет преподан наглядный урок.
Проблема заключалась в том, что повесили его накануне днем, и тело, все еще висевшее на импровизированной виселице, начало пухнуть и раздуваться, а грязь, в которой оно вымазалось, пока несчастного тащили на место казни, еще больше усилила исходившую от него вонь разлагающегося трупа. Издалека тело выглядело нормально, так же, как и распухшая туша кабана или орангутанга, но от него невыносимо воняло. Вонь проникала во все улицы и закоулки деревни, разносимая ветерком с реки, и казалось, что она пристает ко всему, до чего добирается, и что от нее никогда не удастся избавиться. Казалось, она пропитала бамбуковые перекладины на переходах от дома к дому, пахнувшие так, словно на них навалили кучи гниющей рыбы, даже крыши, пропеченные солнцем, даже сваи, поднимающие дома над водоворотом приливной волны и деревенских отбросов.
Староста не мог приложить ума, что ему делать. Вопроса нет, труп нужно снимать, но кто это сделает? Это вполне может вызвать месть со стороны Сеха и его банды головорезов. Не хватает еще, чтобы к убийству их человека они прибавили и оскорбление. Вчера все было просто и ясно, он просто приказал пятерым своим голодным солдатам вздернуть этого человека. Выполняя приказ, они добавили кое-что еще от себя, конечно, – староста не приказывал тащить пленного за ноги по грязи. Но теперь те же стражи встали перед новым осложнением. Они утверждали, что снимать труп повешенного – дурной знак. Пусть Сех сам приходит и забирает своего человека. Они ворчали, бурчали, злобно смотрели на него, плевали на землю, и староста испугался, что они взбунтуются. И тогда не будет никакой надежды на повышение и службу в божественном доме их великого и славного повелителя.
А тело себе висело и висело, тихо покачиваясь на ветерке, оскверняя воздух. Матери повертывали лица младенцев, прижимая их к груди и закрывая ладонями их носики и рты, детишки постарше гоняли по скользким выщербленным бревнам переходов и лестниц, обмотав рты длинными листьями и тараща глаза, как будто от вони могла лопнуть голова.
Наступила ночь, и жители Саратока забились в самые отдаленные закоулки своих длинных домов. В больших комнатах не осталось никого, и на верандах воцарилась непривычная тишина. Каждая семья притаилась в своей каморке, уповая на то, что к утру тело мятежника исчезнет, что за ночь коршуны с широченными черными крыльями растащат труп или что крокодилу удастся взобраться на виселицу и сдернуть оттуда свою добычу. Имени Махомета Сеха никто произносить не осмеливался.
Но Сех все-таки пришел этой ночью, и первыми это услышали старики, которые знают каждый ночной звук. Они помнили славные дни своей молодости, когда сами тайком выбирались из домов и деревни, чтобы совершить набег на другую деревню, помнили, как возвращались домой с трофейными головами и как улыбались им женщины. Одетые только в набедренные повязки из лиан и листьев, старики поднимались со своих тростняковых циновок и подходили к погрузившимся в тень дверям.
– Сколько голов вы взяли? – бормотали они старую даякскую молитву. – Сколько женщин?
Затем их шепот услышали молодые люди и тоже проснулись. Они собирались по углам и под крышами своих домов, играли мускулами рук и ног, а молодые женщины, почувствовав, что их постели начали стынуть, побежали за ними и там, сбившись в нервные кучки, ждали, не осмеливаясь высунуть носы наружу. Тревожно запахивая саронги вокруг бедер, они стояли, сложив руки на груди, прижимая их к дрожащему телу. Но старухи вставать не хотели; повернувшись каменными лицами к стенам, затаив дыхание, они ждали.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71