А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Это было милое старое здание, покрашенное в небесно-голубой цвет, сияющее белой отделкой. Вдоль всего фасада тянулось широкое крыльцо. С улицы Оливия заметила на нескольких окнах витражи, несомненно сделанные и подаренные «святой Анной».
Она вытащила сумки из багажника «вольво» и перешла через улицу к дому. Хотя не прошло и нескольких минут, как Оливия покинула свою машину с кондиционером, ей уже не хватало воздуха. Это был самый жаркий день этим летом, и стоял полный штиль.
Около дюжины основательных белых кресел-качалок выстроилось вдоль крыльца, но только пара из них была занята. Одно – усохшей старушкой, выглядевшей слишком болезненной, чтобы сидеть в жару на улице, а другое – женщиной с седыми волосами, в тапочках и с газетой на коленях.
– Здравствуйте, юная леди, – сказала женщина, когда Оливия начала подниматься по ступеням. – Вы принесли нам журналы?
Оливия поставила сумки на верхнюю ступеньку и снова прикрыла глаза рукой. Женщина сидела в кресле совершенно прямо, устремив на Оливию ясный взгляд, но вблизи было заметно, что она очень стара, кожа ее лица обвисла складками и изборождена морщинами. Кто-то подстриг и аккуратно уложил ее седые волосы.
– Да, – сказала Оливия. – Внутри есть кто-нибудь, кому я могу их отдать?
– Да, там Сэнди.
– Что она говорит? – Вторая женщина наклонилась, и женщина в тапочках громко сказала ей:
– Она принесла нам журналы, Джейн. Помнишь, как это делала Энни.
Джейн слегка кивнула, прежде чем откинуться обратно и закрыть глаза.
– Вы знали Энни? – Оливия спряталась от солнца под крышей крыльца.
– Да, конечно. – Женщина уверенным жестом протянула руку Оливии. – Я Мери Пур, смотрительница кисс-риверского маяка.
Оливия улыбнулась и пожала ее руку, поражаясь силе тонких пальцев.
– Рада познакомиться с вами, миссис Пур. – Я – Оливия Саймон.
– Оливия. Хорошее имя. Редкое.
– Думаю, вы знакомы с моим мужем, Полом Маселли, – продолжила Оливия. – Он брал у вас интервью о маяке.
Мери Пур, нахмурившись, посмотрела на Оливию.
– Так это он заставляет вас выполнять работу Энни?
Оливия молчала некоторое время, пытаясь понять, кто из них был в большем смущении.
– Нет, – наконец сказала она. – Я учусь делать витражи у человека, который работал в студии вместе с Энни и…
– Том, да? Том… как его? Он еще завязывает волосы, как девчонка.
– Да. Том Нестор. Вы знаете его?
– О, – Мери улыбнулась, обнажая прекрасные ровные зубы, удивительные для женщины ее возраста. – Я видела его раз или два. Так это Том заставляет вас выполнять работу Энни?
Джейн начала тихо похрапывать в кресле рядом с Мери.
– Да нет, – ответила Оливия. – Я увидела стопку журналов, и Том сказал мне, что Энни обычно относила их сюда. И поскольку я на общественных началах работаю в женском приюте, я решила, что могла бы…
– Вы работаете в этой чертовой дыре?
– Там не так уж плохо.
– О нет, дитя мое, вам там не место. – Мери похлопала по ручке пустого кресла-качалки рядом с собой. – Садитесь, – сказала она.
Оливия взглянула на часы. Она опаздывала, но ей хотелось поговорить с этой женщиной. Она села в кресло.
– Вы очаровательная женщина.
– Спасибо.
– Вы напоминаете мне мою дочь – Элизабет. У нее были такие же волосы, темные и шелковистые, и глаза: такой же грустный взгляд.
Оливия чуть-чуть отодвинулась от нее. Она не хотела, чтобы ее взгляд казался грустным.
– Но вы совершенно не похожи на Энни.
– Я знаю, – сказала Оливия. – Я видела ее фотографии.
– Ручаюсь, что вы ни в чем не похожи на нее. Оливия почувствовала себя обиженной, и Мери заметила разочарование в ее взгляде. Она поспешила продолжить.
– И все это как раз хорошо, детка. Вы – это вы, а Энни – это Энни. Вы хотите сделать то, что сделала она? Выскочить перед женщиной, которой собрался прострелить голову ее муж?
Оливия порой сама задавала себе этот вопрос.
– Ну, пожалуй, я считаю…
– Нет, черт побери! Инстинкт возьмет верх, и вы будете защищать себя, постараетесь спрятаться. И так оно и должно быть. – Мери облизала губы и перевела взгляд на улицу, на маленький магазин, перед которым жарились на солнышке куклы. – Энни была замечательной женщиной, но иногда она поступала глупо.
Оливия не знала, что сказать. Она не отрываясь смотрела на сложенную газету с почти разгаданным кроссвордом, лежавшую на коленях у Мери Пур.
– А ваш муж… – начала Мери.
– Пол?
– Пол. Он очень чувствительный, я права? Вам нужно кормить его похлебкой с морской солью и лимоном.
Оливия засмеялась.
– Похлебка с морской солью – это как раз то, что нужно для его нервов. И скажите ему, что он должен прийти еще раз. Я могу еще много чего рассказать, но только Бог знает, сколько времени все это удержится в моем старом котелке. – Она дотронулась пальцами до своего виска.
– По-моему, вам пока еще не на что жаловаться, миссис Пур. – Оливия встала. Она наклонилась, чтобы поднять сумки, ее спина напряглась от их тяжести.
– Вы больше не будете привозить журналы сюда, хорошо? – сказала Мери.
Оливия нахмурилась.
– Не понимаю, – сказала она. – Я думала…
– Вы можете приходить сюда в любое время, деточка, но не делайте работу Энни вместо нее.
Когда молодая женщина ушла, Мери откинулась на сцинку кресла-качалки и закрыла глаза. Она уже достаточно потрудилась над кроссвордом, а Джейн, конечно же, будет теперь спать до ужина. Ей и самой нужно было немного отдохнуть, но у нее перед глазами все еще стояло лицо молодой женщины. Действительно ли она была похожа на Элизабет? Возможно и нет. Честно говоря, она вообще с трудом могла вспомнить лицо Элизабет. Оно застыло в ее памяти, отпечатавшись с тех нескольких фотографий, которые у нее остались: три года, восемь, пятнадцать. Последняя была снята за день до того, как она сбежала. Однако, Мери очень хорошо помнила, как выглядела Элизабет, когда она ее видела в самый последний раз. Это было два года назад: Элизабет лежала в гробу. Мери ни за что не узнала бы ее. Элизабет исполнилось сорок восемь лет, и у нее были седые волосы и восковая бледная кожа.
Подруга Элизабет из Огайо прислала Мери письмо, в котором сообщила, что Элизабет стало плохо на работе, и она больше не приходила в сознание. Мери сказала Энни, что хочет поехать на похороны. Ей было необходимо отдать последний долг своей дочери.
Энни отвезла ее. У них ушло на дорогу довольно много времени, наверное, несколько дней – Мери точно не знала. Она почти всю дорогу спала, а Энни пела – вместе с радио. Мери улавливала обрывки этих песен, наслаждаясь той энергией, которую вкладывала в них Энни – она как будто выступала на сцене. Это заставляло Мери посмеиваться про себя – от удовольствия. Потом она чувствовала себя немного виноватой, вспоминая, как хорошо ей было с Энни, тогда как ее собственная дочь умерла, так и оставшись для нее незнакомкой.
Энни заботилась о ней во время всего этого путешествия, и на сей раз Мери нуждалась в заботе Энни больше, чем Энни в ней. Вдали от Кисс-Ривер, впервые за многие годы Мери внезапно ощутила тяжесть своего возраста: всех восьмидесяти семи с половиной лет. Она внезапно осознала свою слабость, и это вызвало почти такое же ошеломляющее ощущение, как незнакомое, безжизненное лицо ее дочери. Она путалась, не могла точно определить, который час или какой день. Иногда сомневалась, какой теперь год. В ресторане разглядывала приборы, пытаясь вспомнить, как держать вилку, как порезать мясо. Ночью в гостинице то и дело будила Энни, чтобы спросить, почему в окнах темно.
Незнакомые люди, с которыми она встретилась на похоронах, отнеслись к ней, как к дряхлой старухе, иногда в разговоре не обращали на нее внимания, как будто ее тут нет. Энни стала ее глазами, ее ушами, ее памятью. Мери то и дело замечала, что ее любимая подруга смотрит на нее с тревогой, чего прежде никогда не замечала. Энни плакала на похоронах Элизабет, но Мери знала, что плачет она не о ее дочери, а о ней самой. Ей хотелось убедить Энни, что с ней все в порядке, и Энни не нужно о ней беспокоиться. Но правда заключалась в том, что вдали от Кисс-Ривер она становилась очень старой женщиной.
Она испытала облегчение, вернувшись на Кисс-Ривер после долгого, тяжелого путешествия. Неуклюже выбравшись из автомобиля Энни, она мгновенно почувствовала благотворное действие прохладного, насыщенного морской солью воздуха. Она хотела подняться на самый верх маяка, но Энни отговорила ее. Прежде чем вернуться домой, к своей семье, Энни приготовила для нее обед, суетясь вокруг нее так, словно Мери была беспомощным ребенком.
Через полтора дня после возвращения на Кисс-Ривер Мери упала. Позже, оглядываясь назад, она полагала, что в ту ночь споткнулась обо что-то, однако на самом деле, она просто была в кухне, когда вдруг потеряла равновесие и упала. Она сильно ударилась щекой о кафельные плитки пола, и боль пронизала бедро и руку. Она не могла двинуться, не могла ни на миллиметр приподняться с пола.
Она провела два дня и две ночи без еды и питья и была вынуждена ходить под себя. С Кисс-Ривер пришел холодный фронт, и когда дрова в гостиной полностью прогорели, и от них остался один пепел, пол стал таким же холодным, как земля вокруг дома. Мери то впадала в забытье, то снова приходила в сознание, пытаясь поддержать деятельность мозга тем, что вспоминала имена десятков людей, которые за долгие годы сменились на спасательной станции.
Вечером третьего дня приехала Энни. Мери услышала, как ее ключ щелкнул в замке входной двери. Она слышала шаги Энни в гостиной и пыталась позвать на помощь, но ее горло пересохло. Энни звала ее, переходя из комнаты в комнату, и Мери услышала ее возглас, когда она в конце концов зашла на кухню.
– О Боже мой! – воскликнула Энни, кинувшись к ней, и мягкая ткань ее юбки скользнула по лицу Мери.
Была ли она одна в тот вечер? Конечно нет. Мери помнила, как Энни обращалась к незнакомцу, который расхаживал по холодной темной гостиной, сказав, чтобы он вызвал скорую помощь. Потом она положила голову Мери себе на колени и баюкала ее, как, должно быть, баюкала своих детей, когда они были еще малышами.
– О Мери, – шептала она, и ее волосы свисали перед глазами Мери, как рыжее покрывало. – Это все-таки произошло, моя дорогая. Теперь-то они уж точно тебя выселят.
Мери надеялась, что тогда же и умрет. Она крепко зажмурила глаза, заставляя свою душу покинуть тело, но в результате лишь погрузилась в глубокий и безболезненный сон. А проснувшись в стерильной комнате, пропитанной запахами лекарств, она уже знала, что больше на Кисс-Ривер не вернется.
ГЛАВА 23
Пол знал, что должен уклониться от сегодняшнего собрания. Он уже несколько минут сидел в машине перед домом Алека на засаженной деревьями улице, набираясь решимости войти внутрь. Кондиционер гнал ему в лицо поток воздуха. И на первых собраниях в «Си Терн» Пол чувствовал себя как-то неловко. А теперь Алек к тому же предложил провести очередное собрание здесь, в его доме, и Пол не понимал для чего.
Снаружи дом выглядел совершенно в духе Энни: желтый с белой отделкой, окруженный деревьями, с которых свисали бороды испанского мха. Дому было десять лет: Пол знал, что Энни и Алек построили его, когда практика Алека наконец стала доходной. У боковой стены стояла пара раскрашенных виндсерфингов. Дом стоял на заливе, в маленькой бухточке, именно так, как его и описывала Энни. «Закаты, Пол, краски. Они делают из тебя художника. Заставляют плакать».
Пол вздрогнул от неожиданного стука в боковое стекло автомобиля и, повернувшись, буквально в двух дюймах от себя увидел лицо Нолы Диллард. Он опустил стекло.
– Идемте, друг мой, – предложила она. Она пришла пешком. Должно быть, жила где-то поблизости.
Он открыл дверцу и выбрался наружу. Аромат ее духов перебивал запах залива, а заходящее солнце играло в фальшивом золоте ее волос.
– Я не был уверен, что это тот самый дом, – соврал он.
– Это именно он, можете не сомневаться. Если нет других признаков, то можно сориентироваться по парусным доскам.
У двери их приветствовала немецкая овчарка на трех ногах.
– Это – Трипод, – сказала Нола.
Пол погладил собаку по голове. «Собака и две кошки», рассказывала ему Энни. Не так уж много для ветеринара.
Индивидуальность, выделявшая дом снаружи, чувствовалась и в гостиной. Стиль Энни был виден во всем. Здесь не было набора традиционного для Аутер-Бенкс набора крепкой пляжной мебели, а была масса разнокалиберных стульев и диванов, обитых тканями с вызывающе ярким цветочным рисунком. Узорчатые ковры почти полностью закрывали полы, произвольно налезая друг на друга и образуя громадное уютное лоскутное одеяло. У Пола появилось ощущение, что он погрузился в объятия Энни.
– Ну, разве не чудесный вид? – Нола, все еще стоявшая рядом, показала в сторону окна, выходившего на залив. Закат уже начал раскрашивать небо, но внимание Пола привлекла соседняя стена. По всей высоте ее были разбросаны десять маленьких овальных окошек, украшенных витражами с женщинами в развевающихся одеяниях. На одном витраже женщина прикрывалась от солнца кружевным зонтиком, на другом – прогуливалась с борзой, на третьем – вдыхала аромат кроваво-красной розы.
– О Боже мой, – вырвалось у него. Он не знал – она ни разу не упоминала – о существовании этих окошек. – Это потрясающе!
– Угу, – согласилась Нола. – Она была очень талантливой дамой.
Пол мог бы провести весь остаток вечера перед этими овальными кусочками стекла, но Нола взяла его за руку и повела на кухню.
– Давайте поздороваемся с Алеком, – сказала она. Кухня тоже была насквозь пропитана Энни. Навесные шкафчики, рабочие столы, пол были абсолютно белыми, но стены почти сплошь состояли из окон с витражами, так что даже в приглушенном вечернем свете комнату заливали мягкие пастельные краски.
Алек стоял, склонившись над столом у мойки, и открывал бутылку вина. Увидев их, он улыбнулся.
– Привет, Нола, Пол. – Он коротко коснулся плеча Пола.
– Макрель была превосходная, – сказала Нола. Она поцеловала Алека в щеку, нежно коснувшись рукой его груди, так что у Пола по спине пробежали мурашки. Было ли между ними что-то? Как мог Алек, совсем недавно потеряв Энни, позволить другой женщине даже прикасаться к себе? А Нола еще к тому же смотрела на Алека с обожанием, которого тот, похоже не замечал. Пол предположил, что Алек, с его темными волосами, пронзительным взглядом голубых глаз и улыбкой, вызывающей удивление, поскольку кажется, что ни в каких обстоятельствах он не позволит себе ни малейшего легкомыслия, относится, по-видимому, к тому типу мужчин, который женщины находят привлекательным.
«Он такой чувственный», – сказала про него Энни во время первого интервью. Пол воспринял ее слова как предупреждение, намек на то, что на этот раз у него нет ли малейшего шанса на близость с нею. Позже он задавался вопросом, не пыталась ли она предостеречь саму себя?
Алек расставил на подносе несколько бокалов и вручил Полу бутылку.
– Поможете мне разлить?
– Конечно. – Пол старался, чтобы его голос звучал столь же бодро, что и голос Алека, но у него ничего не получилось.
Он принял бутылку из рук Алека и начал разливать вино, но его взгляд зацепился на белую декоративную полку между рабочим столом и навесными шкафчиками. Там, прямо перед его глазами, стояла маленькая голубая лошадка «клауазоне», которую он купил Энни в Нью-Хоуп. Пролив немного вина на поднос, он вынужден был поставить бутылку и дождаться, пока уймется дрожь в руках.
«Беби Блу». Она хранила ее все эти годы.
– Возьмете поднос? – спросил Алек, когда они с Нолой понесли в гостиную печенье и кукурузные чипсы.
– Конечно, – снова сказал Пол. Он раздвинул бокалы на подносе так, чтобы они не звякали друг о друга, когда он понесет его.
Он сел лицом к стене с овальными окошками, но свет снаружи быстро угасал, и со своего места он уже не мог различить изображений. Кроме того, ему приходилось принимать участие в общей беседе. В какой-то момент разговор вдруг переключился на него.
Алек сделал глоток вина и взял в руки папку с материалами по истории маяка, которые подобрал Пол.
– Замечательная работа, Пол, – сказал он. – Вы бесспорно заслужили право остаться в комитете.
Остальные согласились с этим. Брайен Касс только добавил, что хорошо бы добавить еще немного информации о Мери Пур.
– Мне нужно кое-что сделать для «Газетт», – сказал Пол, – но надеюсь, я смогу выбрать на следующей неделе какой-нибудь день, чтобы заскочить в Мантео.
– Можете не спешить, – сказал Алек. Он глубоко вздохнул и поставил свой бокал. – М-да, пожалуй, мне следовало подождать, пока все вы еще немного выпьете, прежде чем переходить к следующей теме. – Он взял другую папку. – Боюсь, что все кончено, друзья. Парковая служба приняла окончательное решение.
– О Боже! – воскликнула Сондра. – Они собираются его передвинуть?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47