А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Матахати вскипал от гнева, думая о Мусаси.
«Какой же я болван! — сокрушался он. — Почему я поддался на обман? Даже плакал, когда Мусаси повел речь о неумирающей дружбе, про то, как он дорожит ею!» — Матахати ругал себя за то, что пренебрег советом Сасаки Кодзиро. «Стоит довериться негодяю Мусаси, и ты — конченый человек», — звучало у него в ушах предостережение Кодзиро.
Матахати до сих пор не разобрался в своем отношении к Мусаси, но отныне возненавидел его всей душой. Не найдя отдушины для негодования, Матахати стал молиться за вечную погибель души Мусаси. Теперь он не сомневался — Мусаси существует на земле только для того, чтобы при первом удобном случае погубить Матахати. «Проклятый лицедей, — пыхтел Матахати. — После долгих лет разлуки читал мне наставления о необходимости стать человеком, распинался, что поддержит меня и мы пойдем по жизни плечом к плечу. И с таким искренним видом! Воротит от одного воспоминания. А сам, конечно, в душе хохотал надо мной.
Так называемые «хорошие люди» — пустая выдумка. Мусаси — тому пример. Теперь-то я вижу их насквозь! Больше меня не проведешь. Зачем зарываться в глупые книги и снова обрекать себя на лишения? Ради того, чтобы стать одним из «хороших»? Хватит сказочек! Пойду на преступление, до конца дней буду на пути негодяя Мусаси! Он меня попомнит!»
Матахати пнул дверь в храм. Вытащив полотенце изо рта Оцу, он спросил: — Хнычешь по-прежнему?
Оцу молчала.
— Отвечай, когда тебя спрашивают! Матахати пнул лежащую на полу девушку.
— Мне не о чем говорить с тобой, — ответила Оцу. — Хочешь убить меня, то сделай это как мужчина.
— Не придуривайся! Меня теперь не остановить. Вы с Мусаси загубили мою жизнь, но я с вами расквитаюсь любой ценой.
— Глупости! Никто не сбивал тебя с толку, сам во всем виноват. Не без помощи этой Око.
— Придержи язык!
— До чего ты похож на мать! Странная вы семья! Почему ненавидите всех?
— Хватит, разболталась! Отвечай, пойдешь за меня замуж?
— Тебе известен мой ответ.
— Нет, ты скажи!
— Мое сердце навеки отдано единственному мужчине — Миямото Мусаси. Мне больше никто не нужен, а уж тем более такое ничтожество, как ты. Ненавижу тебя!
Дрожь пробежала по телу Матахати. Он хищно засмеялся:
— Ненавидишь? Тем хуже для тебя. Знай, с сегодняшней ночи твое тело принадлежит только мне.
Оцу невольно отодвинулась от Матахати.
— Не нравится?
— Я воспитана в храме. У меня нет ни отца, ни матери. Смерть не пугает меня.
— Шутишь, — произнес Матахати, прижимаясь лицом к Оцу. — Что ты лопотала про смерть? Просто убить тебя мне неинтересно. Есть кое-что позабавнее!
С этими словами Матахати вонзил зубы в предплечье Оцу. Она пронзительно вскрикнула, пытаясь вырваться из его рук, но Матахати еще крепче стиснул челюсти. Его не испугала кровь на рукаве Оцу.
Оцу лишилась чувств. Выпустив ее обмякшее тело, Матахати поспешно заглянул ей в рот: проверить, не откусила ли она язык. Испарина покрыла лоб Оцу.
— Оцу, прости меня! — взвыл Матахати.
Он тряс девушку до тех пор, пока та не открыла глаза.
— Как больно! — забилась в судороге Оцу. — Дзётаро, Дзётаро! Спаси меня!
— Что, больно? Ничего, заживет, но следы от моих зубов останутся навсегда. Как объяснишь людям эти рубцы? Что подумает Мусаси? Я поставил тебе клеймо, значит, ты будешь моей. Пожалуйста, беги, но теперь ты меня уже не забудешь! — сказал Матахати, тяжело дыша. Рыдания Оцу гулко отдавались в темноте храма.
— Замолчи! Надоели твои слезы. Никто не собирается тебя трогать. Воды принести? — Взяв с алтаря глиняную чашку, Матахати вышел.
На пороге он наткнулся на человека, который хотел заглянуть в храм. Он бросился наутек, но Матахати в два прыжка настиг его.
Это был крестьянин, который вез рис на оптовый базар в Сиёдзири. Мешки были навьючены на лошадь. Крестьянин рухнул в ноги Матахати, дрожа от страха.
— Я не сделал ничего плохого, — взмолился крестьянин. — Просто услышал женский крик и хотел узнать, что случилось.
— Не врешь? — строго спросил Матахати.
— Клянусь небом.
— Тогда живи! Сними мешки и посади на лошадь женщину. Привяжи ее получше. Пойдешь с нами, пока не отпущу тебя. — Матахати угрожающе поигрывал рукояткой меча.
Крестьянин поспешно выполнил приказ, и они втроем двинулись в путь. Матахати подобрал бамбуковую палку, чтобы подгонять крестьянина.
— Наш путь лежит в Эдо, но не по тракту. Веди в обход, чтобы никого не встретили на дороге.
— Так это очень трудно!
— Поговори у меня! Веди в обход! Надо выйти на Ину и оттуда на Косю, минуя тракт.
— Придется карабкаться по крутой тропе от Убагами до перевала Гомбэй.
— Годится и тропа. Не вздумай хитрить, не то расколю тебе башку! Ты мне вовсе не нужен в отличие от твоей лошади. Скажи спасибо, что беру тебя с собой.
Тропа круто уходила в гору. Когда беглецы достигли Убагами, и они и лошадь валились с ног от усталости. Облака клубились в долине внизу. На востоке засветилась полоска зари. Оцу не проронила ни слова, но на рассвете произнесла ровным голосом:
— Матахати, отпусти человека и верни лошадь. Я никуда не денусь. Матахати заупрямился, но Оцу настояла на своем. Крестьянин и лошадь ушли.
— Не вздумай бежать, — предупредил Матахати Оцу.
— Не убегу, — ответила Оцу, зажимая ладонью укус. — Не хочу, чтобы кто-нибудь увидел следы твоих ядовитых зубов.
МАТЕРИНСКОЕ НАСТАВЛЕНИЕ
— Мама, — раздался голос Гонноскэ. — Хватит бранить меня. Сама видишь, как я огорчен.
Гонноскэ плакал, слова перемежались всхлипываниями.
— Тише! Разбудишь его! — Голос матери звучал ласково, но твердо, таким тоном увещевают трехлетнего малыша. — Если тебе так плохо, — продолжала мать, — то выход один: взять себя в руки и совершить то, что диктуют правила Пути. Плакать бессмысленно, более того — и неприлично. Вытри слезы!
— Умоляю, прости мое позорное поражение вчера!
— Я вынуждена тебя ругать, но знаю, что все определяет мастерство. Недаром говорят, что человек слабеет, не встречая сопротивления. Твое поражение подтверждает это.
— Горько слышать такие слова от тебя. Я проиграл, хотя ты ободряла и помогала мне. У меня нет ни таланта, ни силы духа, чтобы стать настоящим воином. Придется оставить боевое искусство и стать крестьянином. Мотыга прокормит меня лучше, чем боевая дубинка.
Мусаси проснулся. Он удивился, что молодой человек и его мать всерьез восприняли вчерашнее столкновение. Сам он не вспоминал о стычке, считая ее досадным недоразумением с обеих сторон. «Поразительное чувство чести у них», — подумал Мусаси. Неслышно войдя в соседнюю комнату, он заглянул в щелку между створками фусума.
Мать Гонноскэ, освещенная утренним солнцем, сидела спиной к буддийскому алтарю. Сын склонил перед ней мокрое от слез лицо. Старуха схватила его за ворот и грозно произнесла:
— Что ты сказал? Превратиться в крестьянина? — Подтащив сына ближе к себе, старуха возмущенно продолжала: — Все эти годы я живу ради того, чтобы сделать из тебя самурая и восстановить семейную честь. Я заставила тебя прочитать множество книг и заняться боевым искусством. Другой заботы у меня нет. А ты хочешь взять мотыгу в руки? — Из глаз старухи потекли слезы. — Он побил тебя, ты обязан отомстить за себя, — продолжала она. — Он пока здесь. Когда проснется, вызови его на поединок, только так ты вновь обретешь веру в себя.
Гонноскэ, взглянув в лицо матери, грустно вымолвил:
— Будь я способен на такой шаг, мама, я бы не чувствовал себя законченным неудачником.
— Что с тобой? Тебя словно подменили. Где твоя воля?
— Вчера ночью, когда мы шли к пруду, я все улучал момент для нападения, но так и не смог. Я твердил про себя, что он всего лишь безродный ронин, но стоило мне посмотреть на него, рука моя отказывалась повиноваться.
— Ты просто думал как жалкий трус.
— И что ж? Знаю, в моих жилах течет кровь самураев Кисо, я не забыл, как молился двадцать один день перед богом Онтакэ.
— А ты не забыл, как поклялся перед ним, что создашь свою школу владения боевой дубинкой?
— Да, но вчера меня подвела гордыня. Я не ожидал, что кто-то умеет сражаться лучше меня. Вчера я понял свое несовершенство. Способен ли такой человек создать свою школу? Мы навсегда обречены на нищету. Не лучше ли сломать дубинку и заняться трудом!
— Ты выиграл все поединки. Как знать, может, бог Онтакэ преподал тебе урок вчера. Наказал за самоуверенность. Ты не сделаешь меня счастливее, отказавшись от дубинки. Когда ронин проснется, брось ему вызов. Если еще раз проиграешь, тогда и вправду следует навсегда отказаться от былых надежд.
Мусаси тихо вернулся в свою комнату и присел в задумчивости. Если Гонноскэ бросит вызов, придется драться, а значит, он выиграет. Гонноскэ умрет, оставив мать в безутешном горе. «Надо избежать поединка», — решил Мусаси.
Неслышно отодвинув сёдзи, выходящие на веранду, Мусаси выскользнул из дома. Деревья купались в лучах утреннего солнца. У сарая в дальнем конце двора корова щипала траву, радуясь лишнему дню отдыха. Мусаси про себя попрощался с ней, пробрался сквозь кусты на тропинку, бегущую через поле, и скрылся из виду. Туманная завеса спала, и гора Кома предстала взору от подножия до вершины. Причудливой формы облачка плыли по небу.
«Дзётаро еще мал, а Оцу слишком слаба, — рассуждал Мусаси. — Найдутся добрые люди, которые позаботятся о ребенке и беспомощной женщине. Пусть небеса решат, суждена ли мне встреча с Оцу и Дзётаро».
Пережитое у водопада потрясение привело Мусаси в смятение, но сейчас он обрел душевный покой. Мусаси понял, что нельзя в это солнечное утро думать лишь об Оцу и Дзётаро, как бы дороги они ему ни были. Он должен владеть собой и твердо следовать избранному Пути, который будет вести его и в этой, и в последующей жизни.
Мусаси пришел в Нараи вскоре после полудня. Это было бойкое торговое место. Мусаси миновал лавку, торгующую шкурами, затем еще одну, на прилавке которой лежали гребни из Кисо. Следующей была лавка, где продавали лекарство из медвежьей желчи. Мусаси решил заглянуть в нее. Вход в лавку украшала вывеска «Большой Медведь», под которой в клетке сидел живой медведь-великан.
Хозяин, пивший чай, обернулся на стук.
— Чем могу служить? — спросил он Мусаси.
— Как мне найти лавку, принадлежащую человеку по имени Дайдзо?
— Дайдзо? На следующем перекрестке.
Хозяин «Большого Медведя» с чашкой в руках вышел на дорогу и подробно объяснил, как пройти. Увидев своего помощника, который возвращался после выполнения какого-то поручения, хозяин подозвал его.
— Проводи господина к Дайдзо, — приказал хозяин. — Почтенный самурай не может терять время на поиски лавки.
Голова у подмастерья была бритой, только на лбу и на затылке торчало по клочку волос. Он бодро зашагал впереди. Мусаси понял, что Дайдзо пользовался уважением в округе.
— Вот она, — указал подмастерье на лавку и отправился восвояси. Мусаси ожидал увидеть обычное придорожное заведение, а перед ним был большой дом. Забранная решеткой витрина была пяти метров длиной, из-за дома выглядывали крыши двух амбаров. Двор окружала высокая стена, парадный вход был закрыт.
Мусаси нерешительно отодвинул сёдзи. В просторном помещении царил полумрак, пол был земляным, поэтому внутри сохранялась приятная прохлада. Мусаси почему-то подумал, что так должна выглядеть винокурня.
— Добрый день, — негромко обратился он к человеку за конторкой.
Мусаси объяснил цель своего прихода, и человек понимающе кивнул:
— Вы, значит, пришли за мальчиком.
Человек, оказавшийся приказчиком, предложил Мусаси подушку-дзабутон, пригласив сесть.
— К сожалению, вы с ним разминулись, — продолжал он. — Мальчик прибежал в полночь, мы как раз укладывали дорожные вещи хозяина, который отправлялся в путь на следующее утро. Насколько я знаю, разбойники похитили спутницу мальчика, и он просил о помощи. Хозяин пообещал ему сделать все возможное. Неизвестно, кто похитил женщину. Будь это местные разбойники, все решилось бы просто. Похоже, что это дело рук кого-то из пришлых, поэтому похититель непременно затаится подальше от тракта.
Утром хозяин разослал на поиски наших людей, но они вернулись ни с чем. Мальчика, убитого горем, хозяин взял с собой. Кто знает, может, в пути они услышат о похищенной женщине или встретят вас. Часа четыре как хозяин и мальчик отправились в дорогу. Досадно, что вы разминулись!
Рассказ огорчил Мусаси, но он понимал, что не застал бы Дзётаро здесь, если бы и вышел пораньше. Мусаси утешился мудростью о том, что для того, кто ищет, всегда остается завтрашний день.
— Куда отправился господин Дайдзо?
— Трудно сказать. У нас не совсем обычная лавка. Мы скупаем целебные травы, растущие в горах. Сборщики приносят их дважды в год, весной и осенью. Наш хозяин не слишком занят, поэтому часто путешествует — по храмам и святым местам, по известным горячим источникам и живописным уголкам страны. На этот раз он, кажется, собирался в Дзэнкодзи, потом по Этиго, а напоследок в Эдо. Точно не знаю. Хозяин никогда не говорит, куда отправляется… Еще чаю?
Мусаси досадовал из-за, потери драгоценного времени, но отказываться было неприлично. Принесли чай. Мусаси спросил, как выглядит Дайдзо.
— Вы его сразу узнаете! Ему пятьдесят два года, крепкого сложения, коренаст, лицо рябоватое. Справа на голове залысина.
— А какого он роста?
— Среднего.
— Как он одет?
— Одежда у него приметная. Хлопчатобумажное полосатое китайское кимоно, которое он заказал в Сакаи специально для этого путешествия. Ткань эта редкая, едва ли найдется второе такое кимоно.
Мусаси теперь имел представление о внешности Дайдзо. Соблюдая этикет, он еще некоторое время посидел за чаем. Мусаси не догнал бы путников сегодня, но мог бы перехватить их на перевале Сиёдзири на следующее утро, если прошагает всю ночь напролет.
К вечеру Мусаси дошел до того места, откуда начинался подъем на перевал. Солнце село, дорогу окутал туман. Весна была на исходе. Кучка домов жалась к подножию гор. До перевала оставалось километров пять. Мусаси шел без остановки, пока не достиг Инодзигахары, небольшого плоскогорья перед перевалом. Он улегся на землю по соседству со звездами и мгновенно заснул глубоким сном.
На скалистом выступе, возвышавшемся посредине плато, стоял маленький храм Сэйгэн. Это было самое высокое место в окрестностях Сиёдзири.
Мусаси разбудили голоса.
— Сюда! Отсюда видна Фудзияма!
Мусаси сел, огляделся, но никого не увидел. Утренний воздух был кристально прозрачен! Над морем облаков к небу гордо вознесся алый конус Фудзиямы, сияющей белоснежной вершиной. Детский восторг охватил Мусаси. Он видел множество изображений Фудзиямы, рисовал гору в воображении, но впервые воочию увидел священную вершину. Она находилась на расстоянии в сто километров, но казалось, что до нее рукой подать. «Чудо!» — прошептал Мусаси, вытирая слезы восторга. Он с новой силой ощутил бесконечное великолепие природы и свою ничтожность по сравнению с ее величием. После победы у раскидистой сосны ему порой представлялось, что на свете не так уж много мастеров меча, способных сравниться с ним. А может, и вообще нет. Сейчас Мусаси понял, что его жизнь — краткий миг, а неповторимая красота Фудзиямы вечна. Мусаси застыдился, что он в гордыне переоценил себя.
Величавая природа еще раз явила свое превосходство над человеком. Мусаси упал на колени, обратившись лицом к горе, и стал молить о прощении за греховные мысли. Молился и за упокой души матери, за спасение Оцу и Дзётаро. Он благодарил землю, на которой родился, и просил даровать ему славу, пусть ничтожную по сравнению с величием природы. Мысли вереницей неслись в его голове. Правильно ли считать человека ничтожным? Не кажется ли природа могучей только в том случае, когда на нее смотрят глаза человека? Не возникли ли сами боги благодаря тому, что к ним взывали сердца смертных? Живой дух человека, а не мертвый камень совершает великие деяния.
«Я — человек, но не так уж далек от богов и вселенной, — думал Мусаси. — Я могу коснуться их своим мечом, но не раньше, чем почувствую единение с природой, не раньше, чем достигну высшей точки мастерства, развив все свои способности».
Показалась группа торговцев, чьи голоса разбудили Мусаси. Торговцы остановились, глядя на Фудзияму.
— Прекрасный вид!
— Немногим доводится поклониться отсюда священной горе.
Движение на дороге оживилось. В обоих направлениях, как муравьи, текли вереницы путников с поклажей. Рано или поздно должны были показаться Дайдзо и Дзётаро. Если он вдруг проглядит их, то они обязательно прочтут надпись, сделанную Мусаси у подножия скалы:
«Господину Дайдзо из Нараи.
Хочу встретить вас на перевале. Жду в храме на скале.
Мусаси, учитель Дзётаро».
Солнце поднялось высоко над горизонтом. Мусаси, как ястреб, вглядывался в дорогу, но Дайдзо не появлялся.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121