А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Не волнуйся, мастер. На тот свет никто не торопится. Дистанцию сами сообразим. А ты сообрази, чтобы в перекур было где обогреться и чего перекусить без отрыва от производства.— Он весело подмигнул, от этого лицо его, заросшее до самых глаз густой черной щетиной, утратило свою суровость и сразу стало мальчишески задиристым.— Не в поселок же гонять. Работа срочная.
Николай побежал на бечевник. Там стоял видавший виды «газик» с фанерным коробчатым кузовом. Это была «персональная» машина Николая Звягина, выделенная ему по распоряжению Набатова. Николай было отказался, но Набатов сказал строго: «Не прибедняйся!» Хорошо еще, что шофер попался совсем молоденький, и Николай сразу стал с ним на равную, товарищескую ногу.
— Поезжай к Бирюкову,— сказал Звягин шоферу.— Пусть даст команду начальнику орса накормить бульдозеристов. Чтобы сюда приехал с буфетом.
— Порядок!—поддержал шофер.—Выдвинуть буфет на передовую. Это я мигом!
Он лихо включил мотор. Из-под машины выбросилось облако сизого вонючего дыма, и коробка «газика» затряслась, дребезжа врезанными в дверцы стеклами.
— Погоди,— остановил Николай шофера.— Еще не все. Привези дров.
— Дров? — опешил шофер и выглянул из кабины, чтобы удостовериться, не шутит ли новый начальник.— Сколько ж я привезу дров! — На его глазастом и курносом лице проступило явное недовольство.
— Сколько влезет в твой лимузин. Шофер захлопнул дверцу кабины и уехал. Бульдозеры, как огромные жуки, расползлись по
ледяному полю. Две машины остались расчищать и расширять дорогу, остальные четыре крушили торосы на середине реки.
Николаю показалось, что они сгрудились очень кучно и к тому же подобрались слишком близко к буровым станкам.
Вечная история! Как дорвались до настоящей работы, никто не хочет соблюдать самых элементарных правил техники безопасности. И Николай побежал к бульдозерам.
Резкий гудок заставил его оглянуться. На дороге стояла синяя «Победа» Набатова. Гудок повторился. Очевидно, вызывали его. Пришлось повернуть обратно.
Набатов приехал вместе с Терентием Фомичом.
Николай коротко доложил. Набатов выслушал его не очень внимательно и ничего не сказал. Заметно было, что он чем-то озабочен, даже расстроен.
— Берут за горло! — сказал он Терентию Фомичу.
Старик пожал плечами с таким видом, что можно было понять: иного он и не ожидал.
— Сигнализировали,— сказал он с пренебрежительным равнодушием.
— Решаем так! — резко сказал Набатов.— Все графики сжать. Работы вести круглосуточно. Через неделю первый ряж должен быть опущен.
— Вас будет замещать Калиновский? — спросил Терентий Фомич.
— Первый ряж опущу сам.
— Понятно,— сказал Терентий Фомич, даже и не скрывая, как он доволен.
Николаю не все было ясно в их разговоре, но главное он понял: первый ряж надо опустить не на двадцатый день, как предусматривалось графиками, которые составили они с Терентием Фомичом и Бирюковым, а через неделю. Как это можно сделать, он не понимал, но раз Кузьма Сергеевич сказал, значит можно.
Вернулся «газик». Шофер поманил Николая Звягина в сторону:
— Все в порядке, Бирюкову сказал. Куда дрова?
— Разжигай костер,— распорядился Николай,— бульдозеристы придут греться.
Шоферу разжечь костер недолго: бензин под руками.
— Это что за цыганский табор? — спросил Набатов. Выслушал объяснения Звягина и сказал Терентию Фомичу: — Сегодня за ночь поставить обогревалку, оборудовать столовую с буфетом, подвести телефон.
— Я располагал сразу вынести на лсд псе хозяйство,— возразил Терентий Фомич.
— Потом перенесете. Важно, чтобы с первого дня все поняли, что работа начата всерьез. Позаботься, Терентий Фомич, чтобы к утру все было сделано.
— Будет сделано, Кузьма Сергеевич.
Бульдозеристы собрались к огоньку покурить. Николай сообщил, что скоро подвезут буфет. Решили подождать у огонька, чтобы второй раз не отрываться от работы.
Сухие поленья горели ярким, почти бездымным пламенем. Каждый норовил устроиться поближе у костра: кто опустился на колени, кто присел на корточки, а чернобородый парень, который попросил Николая позаботиться об огоньке, лег прямо на снег. Он
был одет в добрую овчинную шубу, замасленную до блеска, и не боялся простуды, полагаясь не столько на свою шубу, сколько на таежное здоровье.
— Великая сила — огонь,— задумчиво произнес бульдозерист, сидевший на полешке возле Николая. Он был самый пожилой из всей бригады и, наверно, поэтому оделся потеплее. На нем была огромная мохнатая шапка с опущенными ушами, шея укутана толстым шерстяным шарфом. Лица почти не было видно, только большой костистый нос выглядывал, словно птенец из гнезда.— Великая сила — огонь,— повторил он, протягивая к костру темные от масла и металла руки.
— Энергия! — авторитетно сказал шофер «персональной» машины.
— При чем тут энергия? Что это тебе, электростанция?— оборвал шофера чернобородый парень и повернулся к огню другим боком.
— Володя правильно говорит,— поддержал своего шофера Николай Звягин.— Тепло от костра, электрический ток от турбины, механическая сила — это все различные виды энергии. Они могут превращаться одна в другую. Их можно, пересчитать, сопоставить.
— Какой же это костер надо запалить, чтобы такую энергию добыть, как от нашей гидростанции? — спросил чернобородый.
— Можно и это подсчитать,— ответил Николай Звягин.
— Это длинная бухгалтерия.
— Не такая уж длинная,— усмехнулся Николай.— Можно прикинуть не сходя с места.
— А ну, давай,— заинтересовался пожилой бульдозерист в мохнатой шапке.
Николай подумал, что вряд ли это всем покажется интересным, но обрывать разговор, который сам начал, было неудобно.
— Гидростанция, которую мы строим, будет вырабатывать в год столько же энергии, сколько полу чится, если сжечь сорок миллионов тонн угля...
—Подходяще! — вставил кто-то.
— ...а если взять не уголь, а дрова, то придется сжечь больше ста миллионов кубометров.
— Это сколько же лесу порубить надо? — воскликнул пожилой бульдозерист и повернулся лицом к Николаю Звягину.
— Попробуем подсчитать хотя бы на сутки или еще лучше — на один час. На год — сто миллионов, на сутки — триста тысяч, на один час — больше десяти тысяч кубометров. Округлим для ровного счета. Возьмем десять тысяч. Кто может подсказать, сколько кубометров древесины берут с гектара?
— Федор знает, он лесоруб,— сказал чернобородый.
— Больше ста кубов не возьмешь,— ответил Федор Васильевич.
— Вот мы и подсчитали...
— Без всякой бухгалтерии,— вставил шофер Володя. Он был так доволен, как если бы это не Николай Звягин, которого он возит, а сам он был такой знающий и так умел рассказывать.
— ...Да, без всякой бухгалтерии... сто кубов с гектара. Значит, чтобы получить столько энергии, сколько даст наша станция, надо каждый час сжигать сто гектаров леса.
— Смотри ты, куда вывернуло! — воскликнул пожилой бульдозерист.— Эдак всю землю оголить можно! — Помолчал и добавил убежденно: — Великое, ребята, для народа дело — наша станция!
— Вот видишь, дядя Миша,— тут же прицепился чернобородый,— а ты кряхтел утром: «Холодно , на реке, хиус тянет».— Последние слова он произнес жалобно и, наверно, похоже, потому что все бульдозеристы — и дядя Миша тоже — расхохотались.
За разговорами не заметили, как подъехала бортовая машина с поклажей в кузове.
— Где же народ? — спросила буфетчица, с трудом выбираясь из кабины грузовика. Обязательный белый халат у нее был надет поверх меховой жакетки, и она сейчас удивительно напоминала только что скатанную ребятишками снежную бабу.
— Или мы не люди? — отозвался кто-то.
— Кого кормить-то? — сердито бросила буфетчица.
— Или мы не заслужили?
— Да ну вас с шуточками! Из-за трех человек такую канитель развели. Носят вас черти по льду, и мне из-за вас коченеть на морозе.
— Гладкая, не замерзнешь,— сказал чернобородый и по-свойски хлопнул ее по плечу.— Ты, девка, не сердись! Один механизатор за сотню работает. Считай, кормишь триста человек.
Неля оглянулась и расцвела в улыбке.
— Не балуйте, Костя,— протянула жеманно,— так и быть, накормлю и напою. Помогите только разгрузиться и палатку поставить.
— Вот это деловой разговор. Вставай, братва! Уважим хозяйку!
Неля заняла место за прилавком, сооруженным из двух больших ящиков, и привычно защебетала:
— Есть пирожки, котлеты, колбаса, винегрет. Да поаккуратнее вы, не все сразу. Палатку свернете!
— Ребята,— сказал пожилой бульдозерист,— у кого при себе деньги есть?
— Есть,— с готовностью откликнулся Николай Звягин и осекся.— Товарищ буфетчица, у некоторых денег нет. Запишите на меня, завтра рассчитаюсь.
— Тоже мне банкир нашелся! — отмахнулась Неля.— Разве такие орлы обманут? Давай уходи, начальник, не. мешай людям закусить.
Чем он помешал, Николай понял,.услышав следующий диалог:
— ...и стаканчик чайку,— сказал Федор Васильевич.— Есть чай?
— Есть,— неохотно ответила Неля,— целый бидон.— И уже совсем укоризненно добавила:—Такой мужчина — и чаю просит. Измельчал народ.
Набатов помнил каждое слово телеграммы, которая сейчас валялась скомканною на его столе. Он взял ее, расправил, машинально еще раз пробежал глазами и положил в ящик стола.
«Устье-Сибирское. Устьгэсстрой. Набатову. Немедленно вылетайте Москву. Ваш доклад слушается техсовете четвертого.
Зубрицкий»
Телеграмма пришла на следующий день после того, как первый бульдозер вышел на лед. Конечно, это не случайное совпадение. «Сигнализировали»,— сказал Швидко. Он прав. Служба наблюдения, оповещения и связи оказалась на высоте.
Редкостная оперативность, с какою руководство главка реагировало на первые же практические шаги Набатова, убедительно свидетельствовала о том, что в техсовете вопрос предрешен.
Набатова огорчила и раздосадовала не столько сама телеграмма, сколько подпись. Телеграмму подписал новый заместитель начальника главка Зубрицкий. Набатову приходилось встречаться с ним. Притом в обстоятельствах исключительных, когда истинная сущность человека раскрывается до конца.
Встречались они во время войны, на Северном фронте. Оба были в одинаковом звании инженер-подполковника, но по должности Набатов был непосредственным начальником Зубрицкого. В трудную минуту Зубрицкий проявил трусость, но сумел довольно ловко замаскировать истинную причину своего поведения. Формально обвинить его можно было лишь в излишне педантичной дисциплинированности. Набатов в глаза назвал его трусом, передал его дело на офицерский суд чести и перестал замечать Зубрицкого. До суда дело не дошло. Зубрицкий получил назначение на другой участок фронта.
С тех пор Набатов не слышал о нем и вычеркнул его из своей памяти. Но Зубрицкий, надо полагать, был памятливее. И, вспоминая теперь его характер, Набатов не сомневался, что Зубрицкий не упустит случая взять реванш.
То, что один из руководителей главка настроен по отношению к нему по меньшей мере недружелюбно, само по себе мало тревожило Набатова. Но он не мог
не понимать, что это обстоятельство существенно осложняет положение.
Утром, прочитав телеграмму, он сгоряча решил идти напролом. И дал распоряжение форсировать работы на льду. Теперь, поостыв, спокойно и трезво осмысливая свое решение, он снова пришел к выводу, что старая истина «Прямым путем — ближе к цели» в конечном счете всегда оказывается самой правильной.
В главке решительно отвергают его идею зимнего перекрытия. Значит, надо вооружиться вескими доводами. Самый веский довод—ряж, загруженный камнем и намертво посаженный на дно реки.
Правда, заручаясь этим доводом, он нарушает прямой приказ главка. Ему запрещено приступать к работам по зимнему перекрытию. То, что он делает, назовут нарушением государственной дисциплины. Хорошего такая формулировка ничего не сулит... И все-таки, когда он опустит ряж и зацепится за дно, никакие формулировки не будут страшны. Дело скажет само за себя.
И тут ему пришла в голову мысль, заставившая его улыбнуться. Больше всего он думает о том, что надо установить ряж, и совсем не думает о том, как его установить.
— Бумажные души!—выругался он, имея в виду свое главковское начальство.— В этой перепалке забудешь, что ты инженер. А ведь это главное, черт побери! Ин-же-нер! А не дипломат, не чиновник, не администратор. На эту неделю он отключится от всех прочих больших и малых дел — будет только инженером.
Он позвонил в приемную и распорядился пригласить Калиновского.
Евгений Адамович вошел обычной своей бесшумной походкой. Выражение его лица было, как всегда, вежливое и в то же время независимое.
— Передаю вам на неделю всю полноту власти,— сказал Набатов.— Прошу особое внимание уделить строительству большого бетонного завода и, конечно, строительству жилья.
Евгений Адамович внимательно слушал Набатова,
ничем не выказывая, что в эту минуту ему совсем не до большого бетонного.
«Подлец Круглов,— думал Евгений Адамович.— Обещал вызвать на техсовет и не сдержал слова. Похоже, что могут оставить в дураках». И озабоченно спросил:
— Вы когда едете?
Набатов откровенно усмехнулся.
— Почему вы решили, что я еду?
— Я полагал...
— Вы имели в виду вызов главка? — Евгений Адамович уклонился от ответа.— Я не могу выехать. Я болен. Потому и прошу вас заняться текущими делами стройки.
Евгений Адамович подумал, что в данной ситуации всякая оттяжка ему на руку: можно снестись с Кругловым и настоять, чтобы он выполнил свое обещание; но, не желая выдавать своих мыслей, спросил совсем о другом:
— Я, конечно, не стану злоупотреблять, но заранее прошу разрешения потревожить вас, если возникнут особо сложные вопросы.
— Разумеется,— сказал Набатов.— Я болен, но не умер.
Они еще поговорили некоторое время о текущих делах стройки (не касаясь работ по подготовке зимнего перекрытия), и Евгений Адамович, выразив надежду, что здоровье Набатова в скором времени улучшится, удалился.
Набатов не совсем понял, почему его внезапная болезнь устраивает Калиновского (что это именно так, он сразу определил по нарочитой сдержанности своего заместителя). Очевидно, Евгений Адамович твердо надеется, что установить ряж не удастся. Пусть надеется.
Набатов вызвал свою секретаршу и продиктовал ей ответ главку.
Когда она ушла, позвонил в партком Перевалову, прочитал ему телеграмму Зубрицкого и сказал:
— Так вот, докладываю: я болен!.. Как будет с начатыми работами? Как решено. Делу моя болезнь не помеха.
— Дельно,— одобрил Перевалов.— Тогда я завтра еду в Черемшанск. Будем ковать железо, пока горячо.
— Ни пуха ни пера!—пожелал Набатов и даже поморщился, так громко рявкнуло в трубке:
— К черту!
В просторной кабине грузовика было тепло, и не верилось, что стоит распахнуть дверцу, и окунешься в лютую стужу.
Впрочем, эта зима перевернула все понятия. Стужа стала не лютой, а желанной. Никогда еще Перевалов так не радовался морозам.
И сегодня утром, выйдя на гудок машины, Перевалов прежде всего — это уже вошло в привычку — осветил фонариком укрепленный возле двери термометр. Коротенький синий столбик обрывался, не дотянувшись до цифры «40».
— Как дела, комсорг? Хороша погодка? — спросил Перевалов у Сени Зубкова, который, путаясь в полах не по росту длинного тулупа, ходил вокруг кабины, протирая заиндевевшие стекла.
Но Сеня явно не разделял его восхищения.
— Морозяка! Чтоб его!..
— Как раз, что надо. По нашему заказу.
— Случись что в тайге, будет тогда по заказу.
— На кого не надеешься? На себя или на машину? . — Дорога не близкая,— возразил Сеня.— Пока до Московского тракта доберемся, две сотни километров по тайге. Не шутка!
— Тебя тайгой не запугаешь. В твоем зипуне прозимовать можно,—засмеялся Перевалов, хотя и сам был одет основательно. На нем был добротный полушубок с высоким воротом, полосатые унты из оленьего меха и мохнатая шапка-ушанка.
И вот теперь, сидя в теплой кабине (Сеня, как выехал из гаража, сразу включил печку), Перевалов подумал, что зря он так снарядился, словно на «полярную зимовку».
Около часа ехали берегом реки. Потом шоссе вползло в гору и врезалось в тайгу. Прямоствольные мачтовые сосны тесно обступили дорогу. Могучие их кроны смыкались в вышине, и машина мчалась, словно по бесконечному тоннелю. Изредка встречались крохотные полянки с кучками изукрашенных куржаком берез. Когда по ним хлестал желтый сноп света, они вспыхивали миллиардами алмазных огоньков.
Перевалов вырос в тайге, знал ее и любил. Как бы хорошо остановить сейчас машину, выйти из кабины и с ружьем за плечами... Ружья-то и нет с собой. Да не все ли равно? Если бы и было, никуда не пойдешь. Главного нет — времени. А пройтись так, мысленно, можно и с ружьем. Пересечь полянку. Вон между теми двумя березками, что, сомкнувшись опушенными инеем ветвями, стоят как две подружки в белых пуховых платках, словно бы тропка.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35