А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Я отвезу вас домой на такси,— говорит Юстас, оплатив счет.
— Вам кажется, я слишком много выпила? — кокетливо осведомляется Ирена.— С удовольствием выпила бы еще бокал. Каспарас меня шампанским не угощает.
— Угостит, если...
— Что — если?
—- Если дождется немного внимания и тепла.
— Вы — джентльмен-инквизитор.
— Наверное.
Когда такси подъезжает к многоквартирному девятиэтажному дому в новом районе города, Ирена разражается хохотом, не без доли актерства.
— Взгляните... на окна... шестого этажа,— всхлипывая от смеха, лепечет Ирена, отвечая на полный замешательства взгляд Юстаса.
Наверху яркая полоска света вдоль всего шестого этажа.
— Прилетела наша пичужка. Не выдержала.
Ирена не торопясь выбирается из такси, на прощание проводит кончиками пальцев по ладони Юстаса. Тот ловит ее пальцы и крепко зажимает в горсти.
— Не забудете, о чем вас просил?
— Что-то не очень припоминаю,— куражится Ирена.— Отпустите, мне больно...
— Немного внимания и теплоты,— отчетливо произносит Юстас и выпускает пальцы Ирены.— Какого черта вы хихикаете?
— Он получит все, что заслуживает. Обещаю вам.— Ирена по-девичьи вприпрыжку влетает в подъезд, и ее фигурка тает в сумраке.
— Поехали,— бросает таксисту Юстас.
У него начинает ныть под ложечкой при мысли, что, вернувшись, обнаружит комнату свою пустой. Будто кто-то обокрал. Оказывается, уже успел привыкнуть к тихому хождению Каспараса по кухне и бесконечному курению, к редким фразам, выговариваемым медлительным глухим баритоном, к манере взвешивать каждое слово. Вспыхивают в памяти его собственные усилия развеселить Каспараса, вывести из оцепенения — я тебя все равно вылечу, черт... Теперь все те незначительные мелочи в одно мгновение, без какой-то последовательности нанизались на нить памяти и кажутся Юстасу особенно дорогими, только боль рождает ясное ощущение бега времени, мысль, что это уже было.
Юстас не входит, а врывается в свою квартиру, придирчиво оглядывает все предметы, словно видит их в первый раз. Никаких следов пребывания другого человека. Даже пепельница старательно вымыта.
В кухне на пустом столе посередине записка: «Спасибо, Юстас, за все, но я должен вернуться. Каспарас».
Конечно, это никакая не неожиданность, Юстас едва ли не две недели убеждал Каспараса, что семью надо сохранить любой ценой, однако сегодня, в этот вечер,
чего доброго, сказал бы по-другому. Сказал бы, что эта женщина не может быть помощником ни в жизни, ни в творчестве. Не тот человек!
Юстас еще раз возвращается в комнату, потом бредет на кухню, ставит на огонь чайник и, устроившись на табуретке возле окна, принимается смотреть на мерцающее светящимися окнами скопище новых домов. Он знает, что такое бессмысленное сидение опасно, оно расслабляет, вызывает непонятную меланхолию. Лучше схватить какую-нибудь хорошую книгу и погрузиться в мир небудничных и чужих мыслей, поспорить молча с автором. А теперь вот сидит, будто парализованный, и пытается понять, отчего стало для него таким важным присутствие рядом Каспараса.
Ты же аналитик, Каткус! Где сокрыты корни этой боли?
Ножницы одиночества? Банально. И не совсем походит на правду.
Чайник начинает гудеть, почти как миниатюрный локомотив; Юстас поворачивает краник газовой горелки и вдруг цепенеет от неожиданной мысли, потом бессильно роняет руку на колени.
Каспарас живет полноценной жизнью. Потому что любит и страдает из-за своей любви.
Хоть и не счастлив, зато богаче всех праведников.
И тебя самого, Каткус...
Потому что ты никого не любишь.
Чепуха. А мать, а работа?
Не лги, Каткус. Этого мало. Ты бедняк, просто прикрывался мудрыми фразами до тех пор, пока не повстречал по-настоящему любящего человека.
И это тебя ошеломило.
Чай остается не выпитым, Юстас нехотя заводит будильник, эта привычная процедура на сей раз почему-то ему неприятна. Словно мучимый сомнениями, замедленными движениями стелет себе на диване и наконец погружается во тьму, которая должна смыть всю тоску и горечь этого вечера.
Каткус большими шагами носится по комнате, от дивана к полкам, от полок в прихожую, из прихожей в кухню и опять назад, все поглядывая в окно, за которым вот уже битый час хлещет дождь. Вилюе
и Угне мирно сидят на диване и фломастерами сосредоточенно рисуют войну на листах бумаги, которые Юстас разложил на столе.
Дайна, свернувшись в кресле, листает старые журналы, время от времени поглядывая на часики. Лицо ее спокойно и безучастно, как у человека в зале ожидания на вокзале. Левой рукой она то и дело взбивает мокрые волосы и, кажется, совсем не обращает внимания на нервозность Юстаса, снующего из угла в угол. Становится невыносимо молчать, Юстас произносит, насильственно улыбаясь:
— Дождь затопил Зеленые озера, смыл шашлычную, о которой так мечталось... Вам, Дайна, наверное, кажется, что нам должно не везти?
Дайна медленно вскидывает глаза — взгляд прямой, -изучающий, по обеим сторонам полных, словно припухших, губ вздрагивают две строгие морщинки.
— Как только чуть просохнут волосы, вызову такси и отправимся по домам. Лить может весь день напролет,— отвечает она, опуская на пол обтянутые голубыми джинсами ноги.
На ней черная кофточка с вырезом на груди, и эта кофточка еще сильнее оттеняет цвет ее глаз и волос. Не только это, спохватывается Юстас, но и гибкость тела. Интересно, она знает об этом? Скорее всего, да, как и всякая женщина. Или старается мне понравиться? Может, и не старается, но, если бы делала это, твое самолюбие было бы удовлетворено, Каткус... А я сам? — едва не прыснул Юстас, вырядился как попугай: белая спортивная куртка, салатного цвета рубашка, брюки из желтого вельвета — чем не супермен из журнала мод. Увы, мускулатуры маловато.
Юстас опять подходит к полкам, открывает дверцы встроенного бара, достает бутылку брусничного ликера и две рюмочки.
— Прекрасная вещь,— говорит как можно бодрее.— Особенно после дождя.
Дайна молчит и глазами показывает на испуганно глядящих в его сторону детей.
— Это шамс? — несмело осведомляется Угне.
— Не шамс, а шнапс,— шепчет Вилюе.
— Это... это лекарство от простуды,— смешавшись, мямлит Юстас.
Схватив бутылку и рюмки, он ныряет в кухню,
страшно торопясь, будто заправский пьянчужка, наливает полную рюмку, залпом опрокидывает. Немного подумав, выпивает вторую.
— Черт знает что делается...— вполголоса говорит сам себе, тыльной стороной ладони смахивая с губ капли.
— А мне попробовать не дадите? — слышит за спиной застенчивый голос Дайны.
— Ради бога, прошу...— с облегчением вздыхает Юстас.— А они...
— При них лучше не надо,— быстро и как бы между прочим произносит Дайна.
— Понял.
Она, прижмурившись, делает глоток, глядя поверх рюмки на Юстаса.
— Вкусно,— замечает несколько удивленная.
— Это финский брусничный ликер.
— Я и думаю — откуда такой вкус... Это можно пить.
— И я так думаю.
— Вы думаете иначе,— Дайна ставит рюмку на стол и засовывает пальцы в карманы джинсов.
— Может, и по-другому. Все равно не угадаете.
— Обязательно угадаю. Ваше лицо как открытая книга.
— Черт подери! Впервые слышу! Не может быть, иначе я бы не сладил со своими подчиненными.
— Ваши подчиненные в большинстве мужчины, не так ли? А женщины проницательнее.
— И что же вы проницаете, интересно узнать?
— Сожалеете, что теряете попусту воскресенье из- за какой-то замужней женщины с двумя детьми.— Дайна опять ворошит свои волосы.— Мы сейчас же едем домой.
— Надеетесь, что тут же примусь возражать? Нет уж, увольте. Если вы вправду так обо мне думаете, тогда я и впрямь сожалею о напрасно потраченном воскресенье. Если же это невинное кокетство, то прощаю великодушно, поскольку мне тоже хочется вам понравиться.
Дайна вспыхивает и, пряча смущение, осторожно допивает последние капли ликера из рюмки.
—- Мне показалось, что у вас почему-то испортилось настроение.
— Вы ошиблись, Дайна.— Юстас затыкает бутылку и прячет в посудный шкафчик.—- Я умею прямо говорить людям, когда они мешают или неприятны мне. А что касается настроения,— он вдруг смеется,— я просто-напросто голодный, а холодильник, как назло, пустой.
— Надо что-то придумать,— Дайна выглядит потерянной от такого сообщения.— Я сейчас же что- нибудь приготовлю...
— Разве что суп из топора,— кисло улыбается Юстас, возвращаясь в комнату.— Но и его придется одалживать.
— Ура! Суп из топора, суп из топора! — кричит Вилюе, подскакивая на диване, но тотчас опять садится, состроив невинную мину, едва видит входящую следом мать.
— А ты знаешь, что такое суп из топора? — спрашивает Юстас.
— Знаю! Мы часто варим! — гордо заявляет мальчик.
— Не болтай, Вилюе,— говорит Дайна.— Если у вас есть зонтик, я схожу в магазин.
— Ну уж нет.— Юстас включает телевизор и усаживает Дайну в кресло.— Пока еще я в доме хозяин. Будьте любезны, дождитесь моего возвращения. Магазин тут рядом.
В прихожей Юстас находит зонт, вместительную сумку и кричит:
— Что купить?
— Мяса и овощей! — пряча смех, откликается Дайна.
— Слушаюсь! Мяса и овощей!
Выйдя на улицу, Юстас забывает раскрыть зонт, шагает размашисто, не замечая дождя, который в мгновение ока мочит волосы, плечи и брюки, они полощутся, словно намокший парус, бьются о его худые ноги.
Каткус, мысленно говорит себе Юстас, ты уже не в состоянии анализировать ситуацию, ты просто поглупел, Каткус. А что тут анализировать, смеется он, раз приказано — мяса и овощей! — надо выполнять. Я и сам как те овощи, не ясно, в какой суп попаду.
Возле телефонной будки приостанавливается. А может... заказать такси и, вернувшись, соврать, что магазин уже не работает — воскресенье? Ведь все равно из.
Злотого не выйдет ничего, Каткус. А почему непременно должно что-то выйти, достаточно и того, что приятно ощущать ее рядом.
В магазине, игриво болтая с молоденькими продавщицами, Юстас покупает курицу, полную сумку всяких овощей и, гордый своей хозяйственностью и сообразительностью, под проливным дождем возвращается домой. Его вельветовые штаны и салатного цвета рубашка выглядят удручающе, но Юстас не обращает на это внимания, швыряет на кухонный столик курицу в размокшей бумаге и горланит:
— Дайнуже, райская птица прилетела!
Она тотчас устремляется в кухню, замирает, увидев, что с его одежды стекает вода.
— Да... Райская птица...
Юстас хочет объяснить, что райская птица вовсе не он, а курица, брошенная на столик, но передумывает. Настигнутый непонятным порывом, хватает Дайну за талию, кружит и на миг прижимает к себе, насквозь промокшему и глупо улыбающемуся.
Дайна упирается ладонями ему в грудь и, откинув голову, внимательно смотрит в глаза.
— Не ожидала такого темперамента...
Юстас сразу выпускает ее из объятий и говорит, стараясь выдержать шутливый тон:
— По правде сказать, для меня это тоже новость.
Дайна наклоняется над столом, разворачивает курицу.
— Пойдите переоденьтесь,— тихо произносит она, не поднимая головы. Ее желтоватые, уже расчесанные волосы свешиваются и прикрывают половину лица, и Юстас все не может понять — обидел ее или нет.
— Сейчас,— послушно откликается и вдруг слышит резкое треньканье телефона в прихожей.
Подняв трубку, Юстас сразу же узнает ленивый Лаймин голос.
— Привет,— в интонации не то упрек, не то недовольство.— Ты один?
— Нет,— отвечает Юстас.
— Так и должно было когда-нибудь случиться.— Следует долгая многозначительная пауза.— Но я и не ревнива. Послезавтра заскочу. Завтра отдыхай.
— И послезавтра я буду не один.
— Вот как. Нашел более порядочную и более привлекательную.
— Не нашел. Пустил пожить друга.
— Бедняжка.
— Я или друг?
— Вы оба бедняжки.
— Ничего подобного.
— Почему ты смеешься?
— Отчего-то весело.
— Веселись на здоровье. И долго этот дружок собирается у тебя торчать?
— Не говорил. Будет столько, сколько понадобится.
— Выходит, какое-то время не сможем встречаться?
— Ты прозорлива, Лайма.
— Не остри. Так или иначе, я к тебе все-таки привязана.
— Думаю, я тоже.
— Спасибо и на этом.
— И тебе спасибо, Лайма. Не грусти. Я не стою тебя.
— Конечно, не стоишь.
— Тогда прощай.
— Прощай или до свидания?
— Прощай, Лаймуже.
— Прощай, Юстас. Привет твоему другу.— Лайма кладет трубку, наверное, на все времена.
Она все равно думает, что у меня другая женщина, мысленно усмехается Юстас. Пусть, по-иному думать она и не способна. Позвонила сегодня, потому что в среду не поднимал трубку. С этими средами надо было ^когда-нибудь покончить, ведь после них чувствуешь себя так, будто неделю белье не менял. Она тоже человек, как принято выражаться, однако человек взрослый, неглупый и красивый. Свободный во всех смыслах. Не гнетет ответственность ни за кого. Пусть хоть за себя научится отвечать.
Но неприятное ощущение не проходит. Тотчас вспыхивает другая, противоречивая мысль: а может, следовало постепенно и незаметно придать ее жизни другую окраску, более осмысленную и приносящую больше радости? Вел себя как последний эгоист — безжалостно читал мораль, а она, чего доброго, втайне, в глубине души надеялась на что-то другое, возможно, на несбыточное чудо, которого ждут все, даже и вконец отчаявшиеся женщины?
Сущий вздор. Ей не восемнадцать, она уже выбрала свой ритм и образ жизни, свойственные людям ее круга, вырваться откуда у нее не будет ни желания, ни сил. А это наглядно подтверждает, что не одна она такая. С другой стороны, безделье калечит. Атрофируется потребность в труде. Потребность, которую не восстановишь, когда человеку почти тридцать. Болезнь эта напоминает алкоголизм.
Теперь Юстас начинает более ясно понимать основную причину своего резкого поведения по отношению к Лайме. Нетрудовой элемент. Здоровый, развитой человек, а иждивенец. Отчего это происходит, Каткус? Жизнь не создала благоприятных условий для воплощения целей? А почему она должна была их создавать? Может, просто целей не было? Только безмерное желание брать, брать и брать... сколько позволяет дремучая фантазия? До тех пор, пока все не надоело и не наскучило. Ты опять очень категоричен в своих выводах, Каткус, но чутье тебя не обманывает — спустя какое-то время все твои усилия, даже жертвы, принесенные ради Лаймы, показались бы ей обременительными, а может, даже и нелепо смешными.
Юстас возвращается в кухню, как сквозь дождевую завесу проступают силуэты Дайны и ее детей. Охватывает странное волнение, может даже нечто сродни умилению, и Юстас озабоченно спрашивает:
— А по телевизору не показывают ничего интересного?
— Сейчас будет фильм для детей,— отзывается Вилюе, наблюдающий, как мать проворно разделывает курицу.
— Проголодался? — Юстас постукивает пальцем по его животу.— Потерпим с тобой немного, ладно? А может, хочешь хлеба с маслом и сыром?
— Не хочу,— отвечает мальчик.— Лучше потерплю.
Юстас в ванной переодевается в сухую и не такую
красочную одежду, развешивает мокрую и только тогда понимает, что Дайна слышала весь его разговор с Лай- мой. Ну и пускай, ободряет себя Юстас, я человек свободный, интересно, как она отреагирует. Правда, умеет не показывать своих чувств, но все равно пойму.
Юстас выходит в кухню, детей здесь уже нет, наверное, смотрят телевизор в комнате, останавливается рядом с Дайной и спрашивает:
— Что приготовим из этой райской птицы?
— Потушим с овощами,— как автомат, отзывается Дайна.— Быстрее будет — и первое, и второе блюдо...
Все-таки задело, смекает Юстас, вот дьявольщина, и продолжает, повернувшись спиной.
— Не могу слоняться без дела,— говорит он, словно провинившись.— Может, давайте помогу чем-нибудь?
Длинные тонкие Дайнины пальцы ловко нарезают морковь на мелкие дольки. На мгновение они застывают. Будто думают.
— Начистите картошки, если это не задевает вашего мужского достоинства. А вы умеете?
— Велика наука,— прыскает Юстас.— С шести лет для матери чистил...
— Ас семи занимались логарифмами?
Мстит, чертенок, кусается, почему-то радуется Юстас. Вот и пропало твое олимпийское спокойствие, Дайнуже, все-таки разбередил сердце телефонный звонок.
— Откуда вы узнали? — прикидывается искренне удивленным Юстас.— Кажется, так таил от всех...
— Не трудно понять,— меланхолически вздыхает Дайна.
Юстас выбирает удобный нож, наливает в миску холодной воды и ставит ведро для мусора между ног. Кухня небольшая, упругое Дайнино тело мелькает почти у самого лица, притягивает. Юстас сидит, согнувшись, на табурете, сосредоточенно устремив взгляд на вьющуюся меж пальцев кожуру, одновременно видит себя со стороны, ему немного смешно, но и уютно сидеть вот так.
— Не думала, что вы умеете врать,— холодно произносит Дайна.— Совсем как мой муж.
— Вы серьезно? — распрямляет сгорбленные плечи Юстас.— Когда я солгал?
— По телефону сказали, что у вас живет какой-то Друг.
— Он действительно жил. Еще неделю назад.
— Но теперь ведь не живет.
— Живет его бессмертная душа поэта,— выкручивается Юстас.
— Это вам только кажется после брусничного ликера.
— Все равно это не ложь! — Юстас швыряет картофелину в миску с водой.— Простите, а ваш муж... лгун?
— Да. Красивый лжец.
— Конечно, красивее меня,— с горьким смешком замечает Юстас.
— Внешне — возможно,— откровенно говорит Дайна.— И убежден, что никуда от него не денусь с двумя детьми.
— Теперь могу сказать, отчего я до сих пор не женат. Хотите?
— Хочу.
— Вбил себе в голову, что ни одна женщина не может по-настоящему полюбить меня из-за моей внешности.
— Какая чепуха! И до сих пор так думаете?
— Теперь не ломаю себе головы по этому поводу. Хотя только что вы тоже изрекли нечто подобное...
Дайна нетерпеливо его перебивает:
— Только что вы беседовали по телефону с какой-то женщиной.
Миска уже доверху полна старательно начищенной картошки, Юстас направляется к раковине и начинает отмывать почерневшие пальцы.
— Это не любовь,— он печально кривится.— Знаете, что я думаю? Женщина тогда любит, когда хочет от тебя детей...
Дайна разражается звонким смехом:
— Какой вы... своеобразный! Ни одна не заявила об этом прямо и... вы остались одиноким?
— Не только поэтому,— спокойно отвечает Юстас.— Одну причину назвал. К ней добавился еще какой-то психологический барьер, возникший, может быть, из-за чрезмерного чтения или из-за аскетичного предубеждения матери, что любить можно только человеческую душу. А женщина, в свою очередь, обязана оберегать мужчину от утраты человеческого облика.
— Вот как,— Дайна на минуту задумывается.— А я не уберегла.
— Не стремитесь взвалить на себя чужие грехи. Хватит и своих.— Юстас нервно поворачивается к ней и вдруг спрашивает: — Откровенно — вы еще любите своего мужа?
Его голос звучит грубо и резко, спустя мгновение Юстас уже сожалеет о своем прямолинейном вопросе, в кухне воцаряется тягостная тишина, только из комнаты доносятся приглушенные звуки телевизора, для Юстаса все вдруг становится похожим на мираж, возникший от долгого-долгого одиночества, и теперь он искренне желает, чтобы все это скорее исчезло.
Дайна прикусывает нижнюю губу и, колеблясь, исподлобья смотрит на Юстаса.
— Простите, я не священник, вы не грешница,— усталым голосом прибавляет Юстас.— Ненужный разговор. Простите...
— Не люблю. Нет! — с горечью произносит Дайна.— Нет...
Она стоит опустив руки, бессильная и безоружная, высказавшая все, что могла, покачивает головой, будто отголоски слов еще живут в ней; одна за другой по щекам скатываются слезы, которых она не вытирает, потому что, как нарочно, руки перепачканы жиром, наконец, разозлившись на себя, дотягивается до лица одним, потом другим плечом, не замечая лежащих на них рук Юстаса.
— Успокойся, успокойся,— повторяет Юстас. Господи, как страшит это слово, произнесенное женщиной, от него кровь в жилах стынет, хотя его и не тебе сказали...
Дайна еще несколько раз всхлипывает и потихоньку успокаивается, устремив взгляд на дождевые нити, повисшие над плоскими, залитыми битумом крышами, на телевизионные антенны, на омытые ливнем пеларгонии на балконах. Потом нежно отстраняется и идет в ванную умыться.
Юстас шагает в комнату и, остановившись на пороге, говорит уставившимся на него детям:
— Придется еще подождать.
Мать приехала за Юстасом в санаторий воскресным днем. На улице светило солнце, медленно падал снег, светлые прозрачные снежинки робко опускались на почерневший от оттепели снег, и мальчик, сидя у окна, чувствовал, что его волнение постепенно приглашает, что так сидеть он мог бы часами — ни о чем не думая, лишь наблюдая праздничный покой природы. Он уже заранее знал, что, вернувшись домой, часто будет так делать — подолгу станет глядеть на мерцающую листву деревьев, на траву и на облака, и все это будет нашептывать ему о том, что ничего не пропало, не прошло, а тихо-тихо трепещет совсем рядом.
Мать он встретил без улыбки и сразу спросил, как будто сам очень спешил:
— А когда поезд отходит?
— После двух,— несколько ошарашенно ответила она.
— Пообедать все равно не успею. Да ладно. Пойду уложу вещи.
Он подал матери санаторную книжку, куда было занесено количество процедур, и она направилась в кабинет старшей поговорить с дежурным врачом.
В санатории было непривычно тихо, дети возились в комнате для ручного труда, только из радиоточки по коридору разносились приглушенные звуки марша.
По правде говоря, вещи Юстас уложил с раннего утра и даже попрощался с мальчиками из своей палаты, а теперь взволнованно кружил возле раздевалки, надеясь увидеть Нину. Несколько раз в коридоре за поворотом мелькала ее светловолосая голова, но тотчас исчезала, не дав ему раскрыть рта. Ее трусость вызвала в нем обиду, и теперь он хотел как можно скорее дождаться матери, выйти на воздух, под лучи солнца, чтобы охладить пылающий лоб и унять досаду.
Все скоро останется в прошлом, и на все времена. Вдруг ему сделались необычайно дороги и эти коричневые, истертые ногами ступени лестницы, ведущей на второй этаж, и запахи санаторной пищи, плывущие из кухни; близким и славным показался женский персонал, даже полочка для писем в конце коридора.
И Юстаса охватила странная гордость оттого, что увезет отсюда нечто такое, чего никому не отнять у него. Ни матери, ни школе, ни всему кипящему, клокочущему миру. Понял, что отныне навсегда будет отмечен тайным знаком, смысла которого не дано угадать его одногодкам, разве что мать тайком станет вглядываться в его лицо, в надежде, что он опять такой же, как был.
Юстас даже принялся завидовать Нине и другим ребятам из-за того, что те еще остаются в санатории, который теперь выглядел столь надежным и уютным местом по сравнению с грядущей неизвестностью — как-то его встретят старые школьные друзья и учителя...
Погруженный в свои мысли, Юстас не сразу услышал, что его кто-то тихонько позвал. Подняв голову, увидел Нину, перевесившуюся через перила лестницы. Туго заплетенная желтая коса покачивалась, свисая вниз, будто стремилась коснуться его лица.
— Уже? — шепотом спросила Нина.
— Уже.
Юстасу было тяжело смотреть на ее лицо, где обозначились спокойствие и покорность, даже неприятное для него, заимствованное у взрослых благоразумие. Он потупил глаза и шагнул назад.
— Подожди,— нетерпеливо окликнула Нина.— Позволь еще поглядеть на тебя.
— Не стоит,— буркнул Юстас.— Лучше спустись вниз и попрощаемся по-человечески.
— Не могу,— вздохнула Нина.— Не сердись, правда не могу. Ноги дрожат, сердце вот-вот оборвется... Кроме того...
Юстас вскинул голову.
— Мне кажется, было бы глупо торжественно пожимать друг другу руки.
— Как хочешь,— согласился Юстас.— Тогда слушай: я тебя очень люблю.
Нина вдруг выпрямилась, на ее ясном лбу прорезалась строгая морщинка.
— Запрещаю тебе так говорить, слышишь? — сурово произнесла она.— Ведь я же все объяснила, а ты опять о том же!..
— Что мне эти объяснения,— громко возразил Юстас.— Я уезжаю и хочу знать, а ты...
— Тише,— остановила его Нина.— Что с того, если даже отвечу? Лучше, чтобы ты не знал. Мы только причиним боль своим родителям.
Юстас печально закивал головой.
— Ты говорила, я слишком умный. А на самом деле наоборот.
— Напиши мне в санаторий.
— А ты ответишь?
— Отвечу, если... Если не будешь нести чушь про любовь.
— Не буду,— мрачно пообещал Юстас.— Я подожду до тех пор, пока перестанешь бояться этого слова. Четыре, пять лет, если потребуется. Я терпеливый.
— За это время успеешь еще тысячу раз влюбиться,— снисходительно улыбнулась Нина.
Вместо того чтобы что-то возразить, Юстас вытащил перочинный ножик, раскрыл лезвие и легонько провел острием по подушечке большого пальца на левой руке. Нина ойкнула и обеими ладошками прикрыла рот. Юстас прижал большой палец, будто печать, к выкрашенной в желтый цвет стене в самом уголке и обмотал палец чистым носовым платком.
— Это мое «нет»,— спокойно пояснил перепуганной девочке.— Вспоминай всякий раз, проходя мимо.
— Нет, нет, я не смогу так,— Нина отвернулась от стены с кровавой отметиной.— Сегодня же вечером соскоблю.
— Пожалуйста, раз такая слабонервная. Я все сказал.
Нина вдруг напряглась, прислушалась.
— Твоя мама возвращается. Прощай, Юстас.
— Прощай, Нина.
Юстас остался стоять внизу. Руку с обмотанным пальцем засунул в карман и не спеша вернулся к своей сумке с нехитрыми пожитками.
Мать сопровождала Вилунене. На этот раз в ее глазах Юстас ясно разглядел жалость, сочувствие, понимание и оторопел.
— Ну вот, Юстас... Пришло время нам расстаться... Жалко, что не успел сфотографироваться с мальчиками из палаты. Может, не станешь поминать плохим словом санаторий, а? — Узкие губы Вилунене болезненно дрогнули.
— Санаторий буду помнить долго,— ответил Юстас, глядя себе под ноги.
— Я сбегаю в столовую,— засуетилась Вилунене.— Ведь вам надо перекусить перед дорогой.
— Нет, нет,— поспешно запротестовал Юстас, вмиг представив, как они с матерью что-то грызут в пустой столовой.— Поедим в привокзальном буфете. Правда, мама?
Вилунене печально развела руками:
— Ну что ж... Только я надеюсь, Юстас, ты не держишь камень за пазухой...
Собрав все свое мужество и волю, движимый сознанием, что это обязательно, немного запинаясь, Юстас выпалил:
— Я давно хотел попросить у вас прощения... Не очень понимаю, за что, но действительно хотел. Только все не выходило, потому что... вы страшно рассердились. Извините, если обидел вас...
— Видишь как...— будто что-то обдумывая, промолвила Вилунене.— Может, мы оба должны были друг перед другом извиниться. Однако не нужно. Желаю тебе счастья, Юстас. И прежде всего — здоровья.
Вилунене протянула руку на прощание, Юстас осторожно пожал ладонь воспитательницы.
— Спасибо. Всего хорошего.— Он взглянул на мать, словно поторапливая ее. Мать еще раз кивнула Вилунене и вышла следом за Юстасом на улицу.
Любопытно, какой педагогический турнир они организовали, мысленно хмыкнул мальчик. Выглядит все как какие-то соревнования, а ни одна не понимает, что происходит на самом деле. Шагая по дорожке через, двор санатория, Юстас хотел остановиться и обернуться на окна второго этажа, потому что не сомневался, что увидит нежную размытость Нининого лица в ореоле золотистых волос, однако чувствовал за спиной дыхание матери и удержался.
Выйдя на улицу, мать поравнялась с ним и произнесла:
— Ты правильно поступил, Юстас.
Возможно, и правильно, апатично подумал он. А может, и не следовало так. Только разве обязательно каждый его поступок тут же оценивать?
— Почему ты молчишь? — обеспокоено спросила мать.
— А что я должен говорить? — съежился Юстас.
В привокзальном буфете он хотел отказаться от
сосисок и чая, но ему пришло в голову, что обидит этим мать. Вяло жуя, опять подумал, что с ним происходят странные вещи. Чем более отдаляется от санатория, тем сильнее нарастает равнодушие ко всему. Интересно, заметила ли мать? Конечно, рано или поздно заметит и, чего доброго, примется думать, будто нарочно притворяется таким, из глупой мести.
— Смотрю на тебя и думаю,— словно издалека приплыл материнский голос,— станешь ли таким, как прежде...
Безусловно, нет, угрюмо решил Юстас, неужели сама не понимает. Так можно спрашивать у малышей —
а слушаться ты будешь, учиться прилежно будешь?..
— Откуда я знаю?
Ответил тихо и мягко, но, подняв голову от стакана с тепловатым чаем, увидел в глазах матери безмерный испуг.
Сквозь запыленное окно буфета тянулись по другую сторону рельсов высокие застывшие сосны, все будто в комочках сверкающей ваты; их величественный покой красноречивей всяких слов свидетельствовал о безвозвратной разлуке со всем, что приносит радость и ощущение полноты жизни в этом странном и таком расчудесном месте, именуемом детским санаторием. Кто-то бесцеремонно вторгся в его потаенные, не изведанные до сих пор переживания, пригасил, опутал сомнениями их с Ниной робко пробивающиеся чувства, поторопился предопределить конец их дружбы. Это было словно какое-то осложнение после болезни, которое выводит из терпения и которое совершенно ненужно, его следовало тотчас подавить, стереть из их с Ниной памяти. Нет, он никогда не будет грубым с матерью, хотя почти не сомневался, что никогда больше не испытает такой радости и сумасшедшего счастья, какие испытал. Мать сама толком не понимает, что она и все женщины из санатория у него отняли.
Он еще не проиграл окончательно.
Еще остаются письма.
Сбавив скорость, мимо станции прополз длинный состав по первому пути.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13