А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

По правде говоря, пользы от него было немного, болтун и бездельник, но... жена у него только
что родила, им просто-напросто не на что было бы жить.
— Вот как... А дальше?
— Эдмундас выслушал меня и поменял нас местами. Того человека сделал руководителем группы, а меня перевел в рядовые конструкторы. Мне не дают никакой серьезной работы. И не вижу никаких перспектив.
— Надо побороться за свои права, Вацловас.
— Ради другого смог бы, но ради себя, да еще в такой ситуации... С кем бороться? С однокурсником? С другом? Вообще считаю, друзья детства или однокурсникам не нужно работать под одной крышей. Даже в одной системе...
— Когда-то мы думали по-иному,— напомнил я.
— Жизнь доказала обратное.
Я согласился. Разговор был закончен, и ободрять или утешать Вацловаса казалось глупым и бессмысленным. По инерции еще осведомился:
— И ты не собираешься ничего делать?
— Почему? Я ищу подходящее место.
Развернулся и пошел прочь. Узкоплечий, со слегка
сгорбленной спиной, обозленный на весь свет.
А почему такое не могло случиться со мной? Только оттого, что я крикун и у меня побольше амбиций? Вот еще один побредет по земле с осколком в сердце, получив отвратительный жизненный урок, и кто знает, как отзовется все это в нем позже, когда, скажем, Вацловас сделается каким-нибудь руководителем или начальником. А я не сомневаюсь, что его способности не останутся незамеченными.
Приостановился возле дверей кабинета Эдмундаса, рука сама потянулась постучаться, однако состроил веселую дерзкую улыбку и вошел без стука.
Эдмундас сидел за столом без пиджака, в жилете, вопросительно и холодно блеснули очки, потом потянулся, хрустя суставами, и спросил:
— Кофе хочешь? Только что сварил.
— С удовольствием.— Я присел рядом, беззаботно откинувшись на спинку стула.— Послушай,— будто неожиданно вспомнив, ударил себя по колену,— может, кликнуть Вацловаса, вместе бы потрепались?
— О чем?— сощурился Эдмундас.
— О спорте, о женщинах...— пожал плечами.— Не обязательно о делах.
Эдмундас налил две чашечки крепкого кофе и долго, не говоря ни слова, размешивал ложечкой сахар.
— Ты многого не знаешь, Юстас. Вацловас уже не тот, что прежде. Утратил темп, напористость, превратился в настоящего брюзгу. Копошится, возится.
— Очевидно, тому есть причины. Может, их и следовало выяснить, усевшись всем вместе?
— В адвокаты нанялся? — расхохотался Эдмундас.— Ничего не выйдет, дорогой. Вацловас уверен, что его не оценили по достоинству, и злится на весь мир. Ты его сюда и батогом не загонишь.
— Кажется, будто ты его вообще решил прогнать. Разумеется, он уйдет и сам без понуканий. Скажи только — почему?! Ты же прекрасно знаешь, чего он стоит. Ведь это настоящий ученый! Такие руководят институтами.
— Пусть себе руководит на здоровье. Здесь завод, а не институт.
Обжигая горло, отпил несколько глотков кофе и бросил как бы между прочим:
— А может, боишься... за свой стул? Видишь в нем потенциального соперника?
— Да пошел ты, тоже мне заступник! Из него такой же руководитель и организатор, как из меня космонавт. Признаю — дело свое знает прекрасно, но от других потребовать того же не в состоянии. Пускай себе корпит тихо-мирно, а если не нравится — прошу, скатертью дорога!..
— Но почему ты не даешь ему серьезных заданий? Позволь ему показать себя, мне кажется, больше ему ничего не надо.
Эдмундас подскочил:
— Послушай, ты, правдоискатель! Чего ты лезешь не в свои дела? Какой черт тебя носит? Не смей больше появляться на моей территории. Надоело. Исчезни с горизонта. Копайся в своем огороде.
— Это не только дело Вацловаса.— Я долго приберегал этот козырь, зная, что Эдмундас достаточно чуток.— Ты предаешь свою юность, становишься человеком с двойным дном. А человек, предавший свою юность, потом легко предает и все другое.
Лицо Эдмундаса приняло серый оттенок, как будто я состарил его своими словами лет на десять — двадцать. Долго и старательно поправлял узел галстука, одергивал рукава рубашки, чуть подумав, надел пиджак, застегнул на все пуговицы.
— Думаю, отныне нам будет неприятно видеть друг друга.
Уходя, вспомнил, что Эдмундас когда-то любил играть на скрипке. Интересно, играет ли еще? Скорее всего, нет. Скрипка не позволила бы Эдмундасу так слепо уверовать в собственное право манипулировать людьми, регламентировать их способности и активность. А что касается Вацловаса — грустно. Видно, всерьез решил. Грустно и потому, что рвутся узы старой дружбы.
Явился начальник строительного отдела Улоза советоваться насчет производственных площадей. Заводу, хоть плачь, нужна литейная установка, а размещать ее негде, разве что в нашем цехе. Но я это место уже пообещал ремонтникам, которые жмутся, как селедки в банке, и даже получил согласие главного инженера. Теперь он, чего доброго, забрал бы назад свое слово. Поэтому дал команду ремонтникам срочно переставить станки. Редкий случай в моей практике. Когда меня припирают к стене, я всегда стараюсь самостоятельно все обдумать, прикинуть, как повел бы себя мой подчиненный, мой начальник, и тогда выбираю оптимальное решение. На этот раз сознательно «навредил» заводу только потому, что на собрании пообещал помочь ремонтникам. Разумеется, мог бы перед ними оправдаться, но очень хочется сдержать данное слово.
Из «Тетради ошибок»
Сегодня на пятнадцать часов мне было назначено явиться в райком к Гражулису. Прибыл пунктуально, а дожидаться пришлось до половины четвертого. Чувствовал, как постепенно натягиваются нервы, и потому успокаивал себя: «Держи, Каткус, себя в руках».
Пока ожидал в приемной, ко мне подошла изящная молодая женщина с большими серыми глазами, которые начали еще издалека улыбаться. Даже не успел удивиться, как она произнесла:
— Приветствую вас, Юстас Каткус. Что вы здесь делаете?
В голосе прозвучала ирония, но держалась женщина удивительно дружески.
— Алина? — воскликнул я, не веря собственным глазам.
— Да, Алина,— спокойно подтвердила она.— Помните тот наш откровенный разговор в институте?
— А как же,— пролепетал я не слишком вразумительно.— Помню.
— Я знала, тогда уже знала, что будете с нами.
— Только не думайте, что притворялся прежде.— Тоже мне ясновидящая нашлась! — В то время я и вправду был... как я тогда ляпнул?
— Пассивная контра.
— Точно так. У вас феноменальная память, Алина.
— И кто же вас перевоспитал? Не обижайтесь на это слово.
— Хотите откровенно? — Я видел, что она сильно взволнована и, как ребенок, радуется встрече.
— Хочу!
— Мои пролетарии. Когда сделался работодателем.
— Странные у вас выражения, но приблизительно догадываюсь. Скажите, а тогда, в институте, вы хоть чуточку чувствовали, что я была в вас влюблена? Теперь могу смело говорить об этом, потому что у меня семья и я счастлива.
На мгновение у меня перехватило дыхание.
— Чего нет, того нет. Думал — ханжа. Занята только своим комитетом. Надо было сказать человеку.
Алина беззвучно рассмеялась.
— А ведь я чуть не помчалась за вами следом в Вильнюс, чтобы только быть рядом. Ой, Каткус, Каткус... Скорее всего, так и остались холостяком?
— Да все не найду свободного... времени. Кроме того... еще не ощущаю в себе готовности, видно, пока не созрел для семьи. Перестаньте хохотать, Алина, я ведь серьезно!
И тут, слава богу, увидел наконец Гражулиса, торопливо вышагивающего по коридору с озабоченным лицом, в модном костюме, то и дело отбрасывающего со лба непослушную прядь. Не Гражулис, а самый настоящий красавец.
— Наверное, вы — товарищ Каткус? — с располагающей улыбкой протянул он мне руку.
— Да. Надеюсь, что здороваюсь с товарищем Гражулисом? — осведомился я в свою очередь.
Он не без актерства вздернул вверх правую бровь, что должно было означать и легкое удивление, и заинтересованность, и даже предупреждение.
Зажав под мышкой кожаную папку, Гражулис проворно отпер дверь кабинета и, распахнув ее, широким жестом пригласил меня пройти первым.
Я вошел, отогнул рукав пиджака и уставился на часы. Долго не отводил взгляда от циферблата.
— Садитесь. Что случилось?
— Благодарю. Вы пригласили меня ровно на три часа.
— Извините, организационные дела,— недовольным тоном пояснил Гражулис и нервно передвинул на столе папки для бумаг.
— Держать слово, думаю, для всех обязательно. Особенно это касается руководящего состава.
— Товарищ Каткус, я вызвал вас не затем, чтобы вы читали мне нравоучения. Вспомните, где находитесь.
— Прекрасно знаю, товарищ Гражулис. Но и вы должны знать, что я оставил цех, где могу понадобиться каждую минуту.
Гражулис вздохнул и покровительственно заметил:
— Наслышан о вашем характере, товарищ Каткус... Любите начальству правду-матку в глаза резать.
Я как раз расположился удобно, мягко и тоже вздохнул:
— Еще пять минут коту под хвост. Мы, чего доброго, ровесники, а ведем себя точно дети.
Он глубоко вобрал в себя воздух, при этом, очевидно, успел сосчитать до десяти, после чего произнес ровным бархатным голосом:
— Коротко о деле. Хотим послать вас на партийную конференцию производственников. Там бы вы рассказали о внедренной на вашем заводе системе бригадного подряда.
— Бригадный подряд еще только внедряется,— осторожно поправил я.
— Тогда расскажите, каким образом можно осуществить внедрение этой системы.
— Могу сказать в нескольких словах. Работать надо долго, терпеливо и даже, может быть, с изрядной долей скуки. А мы привыкли бросить клич и тотчас мчаться смотреть, что из этого вышло.
— Ну, знаете ли, товарищ Каткус...— Гражулис поднялся из-за стола и замер, засунув руки в карманы, уже не заботясь о своей солидности.— Скажите прямо — согласны или нет?
— Да,— ответил я.— Каткус признает партийную дисциплину.
Кажется, мы расстались друзьями.
По дороге на завод обдумывал свое поведение и понял, что поступил несерьезно. Взрослые люди ведут себя по-иному. Зачем я упирался как мул, когда меня попытались вытолкнуть на авансцену, желая «сделать из меня человека»? Пора обретать зрелость, Каткус, как обрел ее когда-то Эдмундас.
Юстас у себя на кухне — крохотной, где особо не развернешься,— жарил блинчики с творогом, которые обычно приносил из кулинарии на ужин, когда в дверь позвонил Каспарас. Улыбался он как-то потерянно, держа в руке раздутый, изрядно потертый саквояж, и не спешил входить внутрь.
— Чего изображаешь из себя молодую невестку? — вскинул брови Юстас и тут же опрометью бросился на кухню.— Надеюсь, там у тебя не алкоголь, а книги для просветления мозгов некоего Каткуса, боюсь, их уже покрыла ржавчина. А тебе приходило иногда в голову, сколько денег я экономлю на еду за счет того, что не могу приобрести стоящих книг? Получается какой-то парадокс, правда?
Каспарас пристроил саквояж под вешалкой в прихожей и вошел в кухню, но смотреть на Юстаса избегал.
— Это никакие не книги,— буркнул, морщась.
— Жаль,— протянул Юстас.— Послушай, а вдруг у меня сегодня день рождения?
— Прими к себе хотя бы на неделю,— послышался приглушенный голос Каспараса.— Постараюсь надоедать тебе как можно меньше.
— Что, дом сгорел дотла? — резко повернулся к нему Юстас, сжимая в руке нож и вилку.— Ты же знаешь, не переношу мелодрам.
— Может, и сгорел,— серьезно и четко произнес Каспарас.— Отвечай прямо, примешь?
— Ну уж нет, любезный друг,— погрозил пальцем Юстас.— Прежде всего хочу знать, достаточно ли уважительные причины привели тебя сюда. Не сердись, но пока все выглядит, на мой взгляд, весьма комично.
— А на мой, нисколько! — неожиданно выкрикнул Каспарас.— Я не могу писать! Ей удалось меня настолько обесценить и унизить, что сам в себя не верю. Вообще не хочу ничем заниматься. Абсолютная пустота. А тебе известно, что человек постепенно угасает, если у него нет близкого друга? Угасает во всех смыслах. И все дружбы, черт подери, тоже пригасают после тридцати или вовсе обрываются...
Юстас поставил на стол тарелку с поджаренными блинчиками и два стакана со свежезаваренным чаем.
— Ешь и пей, Каспарас,— Юстас ткнул его в плечо.— Это помогает от всех горестей. А теперь поговорим спокойно. Ты прав, нам по тридцать, мы одолели половину пути. Впереди еще тридцать лет активной деятельности. Приблизительно. Хотя, как ты знаешь, Каспарас, Лермонтов и Артюр Рембо успели до тридцати уже все написать. Вы, поэты, часто ломаете себе головы над тем, в чем же смысл человеческого существования. Мне видится, главный и единственный смысл в том, что ты есть. А если еще осознаешь значение общности с другими людьми, единенности, можно смело утверждать — ты почти мудрец. Разумеется, понимать это нужно не разумом, а сердцем, как любите вы говорить.
— А в сердце том лишь усталость и безнадежность.— Каспарас закурил и теперь жадно втягивал в себя дым.— Когда во мне возникает желание кричать, спорить или просто спокойно высказать свой взгляд на мир, эта женщина убеждает меня, не прилагая даже никаких усилий, что не стоит терзаться попусту. Ее человеческие представления совершенно мне чужды, никак не соотносятся с моей работой, с целью всей моей жизни. И она, эта женщина, проживет счастливую жизнь. Да, более легкую и радостную по сравнению с моей, как это ни странно. Поскольку всегда сумеет избежать затруднений. Честно и добросовестно будет ходить на службу, старательно покупать ребенку ранние овощи и апельсины и при этом чувство
вать себя безупречным человеком. А все те «ненормальные», что горячатся и переживают за будущее планеты, что верят беспредельно в духовное совершенствование человека, у нее всегда будут вызывать изнуряющую скуку.
Каспарас выложил все это на одном дыхании, и Юстас понял, что подобные мысли уже давно мучают его приятеля, только вот не находилось, видно, повода их высказать. Ему стало чуточку не по себе оттого, что завел этот разговор на обычной шутливой волне и что, чего доброго, на сей раз показался Каспарасу самодовольным тупицей. Стыд охватил его, когда вспомнил начало их дружбы, настолько поверхностным и неглубоким было это общение. Теперь говорить следовало серьезно и обдуманно.
— Ты, Каспарас, оцениваешь людей в соответствии с тем, насколько они интересуются и чтят литературу. И прежде всего выделяешь самих литераторов. Будем, однако, последовательны — а ты сам очень ли интересуешься музыкантами и архитекторами? А ведь у каждого цеха свои непреложные законы, правила, которые, если хочешь, даже формируют мироощущение. Ну что с того, что Ирена не молится на твой талант, а поглядывает на тебя с сомнением, прикидывая, сможешь ли ты обеспечить семью, как всякий нормальный мужчина. Каким способом: скрипя пером или отесывая камни — дело твое. Когда балерина варит дома щи для своего семейства, она не требует, чтобы кто-то взирал с обожанием на пластику ее рук. Ты слишком многого хочешь, хочешь, чтобы книжная премудрость оборотилась реальностью. Так не бывает, дорогой мой человек. Даже на производстве. Поэтому существует целая система допусков. Несовпадения и ошибки неизбежны, а тут имеешь дело с женщиной...
Каспарас взял стакан с чаем и сделал глоток, будто опасаясь обжечь язык, потом вдруг с жадностью припал к стакану и опорожнил его в мгновение ока.
— Выпил бы сейчас чего-нибудь покрепче,— проговорил он,— только не хочется пополнять ряды глупцов... А может, у тебя найдется?
— Есть ликер, но ты ничего не получишь. И в будущем не пытайся.
Каспарас равнодушно махнул рукой:
— Черт с ним... Ты, видать, гордишься своим ясным,
четким пониманием вещей, Юстас. Ум у тебя живой, е схватывает на лету. Но ты допускаешь одну существенную ошибку. Поэт не является объективным исследователем действительности. Действительность он переписывает по-своему. Без этого самого «по-своему» ему нечего делать в поэзии и вообще в искусстве. Й вот это твое «по-своему» начинает игнорировать близкий тебе человек. Остается только повеситься или бежать прочь что есть сил от такого человека. Нё мешкая. Чтобы не пришлось бежать тогда, когда стукнет тебе восемьдесят...
Они минуту помолчали. Через приоткрытую фрамугу окна в кухню с медлительной тягучестью вплывал приглушенный шум вечернего города, словно дождь шуршали шины проезжающих автомобилей, в этот шум вклинивались звуки троллейбусов — жужжание, монотонное и мелодичное; тревожно подавая сигналы, промчалась по улице милицейская машина, видно, спешила на место аварии.
— Недалеко же ты убежал,— наконец произнес Юстас.,— Ладно, будешь спать на раздвижном кресле, почти по-королевски. А дальше что? Развод?
— Это единственный выход. Пока я... Пока окончательно не сломался,— с натугой сказал Каспарас.— Пока не погиб как человек и как литератор. Я не сетую, Юстас, но должен открыть тебе правду, жестокую правду: уже полгода держусь одним усилием воли — работаю, ем, беседую с людьми, будто во сне, будто я лунатик какой...
— И все оттого, что жена не ценит тебя как художника, что ее не интересует твое творчество, твои переживания?! Следовательно, никуда ты не убежишь, дорогой Каспарас. Скажу больше — плохи твои дела. Я думал, ты круче замешен.— Юстас вдруг спохватился, что в запальчивости высказал те слова, которыми привык обходиться в разговоре с провинившимися рабочими у себя в цехе, и тихо прибавил: — Извини за прямоту.
Каспарас запустил руку в огненно-рыжую бороду и принялся нервно ее теребить, втянув голову в плечи.
— Я не все тебе сказал.
Юстас вскочил с табуретки.
— Какого черта ты притащился ко мне? — прикрикнул на Каспараса.— Конечно, очень корректно и интеллигентно лепетать вполголоса о своих несчастьях и необходимости развестись. Но когда ко мне на завод приходят жены пьяниц и ведут подобные речи, прежде всего советую им взглянуть на себя со стороны, все ли они сделали, что могли. А потом начинаю вдалбливать в головы, что семью надо сохранить любой ценой, смиренно нести свой крест и не ждать скорого вознаграждения. И что ты думаешь? Те, у кого хватает терпения и выдержки, добиваются своего — жизнь налаживается!
— С пьяницами проще,— печально улыбнулся Каспарас.— Другое дело, когда человек тебя не любит. И даже не стремится скрыть это.
— Погоди, погоди, опять пошли фантазии. Как — не любит?
— Очень просто, хладнокровно. Поверь, Юстас, я впервые сталкиваюсь с таким жестоким равнодушием. До сих пор не пойму, что это, месть за несбывшиеся мечты или плохо скрываемая привязанность к другому. Теперь она насаждает только грубость, хамство, неприкрытую враждебность. Кажется, все во мне ее раздражает: моя нежность, мой смех, голос, одежда, само пребывание рядом с нею. Ты прав, Юстас, есть ребенок, сын, ради которого вытерпел бы все, если бы появилась хоть искорка надежды на будущее. Чего она добивается, каковы ее планы — не знаю. Только вижу, с каждым днем ей все труднее выносить меня. Отгородилась стеной молчания и, как может, избегает любого мало-мальски откровенного разговора. Чувствую, себя возненавижу, собственное творчество, если поддамся всему этому, а она такие отношения считает нормальными. Остается разве что пуститься во все тяжкие и закончить жизнь в психиатричке. Кто я, чего стою без моих писаний? Бородатое ничтожество. А писать, живя рядом с не любящим тебя человеком,— не могу. Агонизирую физически и духовно.
— Неужели ты такой рохля, Каспарас, что не в состоянии понять, какова ее платформа? — удивился Юстас.
— Какая там платформа,— со злостью махнул рукой Каспарас.— Сама заявила, чтобы не рассчитывал на ее теплоту и чуткость. Все ее интересы крутятся вокруг ребенка, ну, может, еще брезжат мечты о «нормальном» муже. По-моему, она окончательно вычеркнула меня из своей жизни, даже если получу вдруг Государственную премию, ничего не изменится.
— А ты постарайся ее получить,— вполне серьезно посоветовал Юстас.— Увидишь, как изменится твоя Ирена.
Каспарас зашелся в смехе и вытер проступившие на глазах слезы.
— Не думаю. Вчера она со злобной радостью бросила мне в лицо, что не любит больше и никогда не будет меня любить.
— Значит, чем-то обидел ее,— не сдавался Юстас.
— Нет. Просто настоял на откровенном разговоре.
Юстас собрал со стола грязную посуду и принялся
мыть ее в мойке.
— Тогда выходит, я последний дурак и ничего не понимаю. А может, тому виной другое — может, в постели не ладили?
— Все было прекрасно до тех пор, пока спали вместе.
У нее кто-то есть, вот змея подколодная, подумал
Юстас, все очень просто и гадко. А самое противное, портит жизнь такому человеку. Он и вправду уже целых полгода ничего не пишет, ходит как очумелый.
— Гаси сигарету, и пошли в комнату. Ты твердо решил? — спросил Юстас и сразу же укорил себя мысленно — какая может быть твердость в таких делах: с вечера так кажется, наутро по-другому... Особенно если человек еще любит.
— Она делает все, чтобы я развелся.
— Не дури. К чему спешка,— проговорил Юстас, вытаскивая постель из стенного шкафа.
— Почему? — удивился Каспарас.
— Главное — не поддаваться на провокации,— шепнул Юстас и хитро подмигнул: — Живи. Потом поглядим.
Из «Тетради ошибок»
Ты уже начинаешь портиться, Каткус. Становишься понемногу чиновником, собственная значительность уже волнует. Раньше даже подумать не мог, что грозит подобное. Людям отвечаешь с брюзжанием, пока не спохватываешься, что ставишь их в неловкое положение; ведь они не понимают, чем тебя обидели, порой теряются, считают, дескать, вывели тебя из терпения
нелепыми вопросами. Сознаешь, так нельзя, нехорошо все это, хватаешься за панибратство, прикидываешься простаком и обнаруживаешь — нет у тебя ни собственного стиля, ни характера, просто подражаешь бывшим начальникам. И тем самым внедряешь в сознание рабочих ненавистный самому эталон руководителя...
Весь вечер ломаю голову, где же оно, мое начало, начало человека, которому можно доверять. Ведь умел когда-то почти шутя выходить из кризиса, умел не раздавать на каждом шагу мелочных советов, не читать нравоучений. Наверное, унаследовал это еще от матери.
Докажи. Своими поступками, действиями. Не бойся признавать ошибки.
Какие бы балетные па ни выделывала порой личность, имеющая влияние, власть над людьми, как бы глубоко ни была освоена методика достижения цели, никогда не следует забывать одну вещь: время плодотворного влияния на коллектив тоже имеет свои границы, расширить их искусственно невозможно. Когда это время проходит, кончается, следует удалиться, уступить место, не переживая, что придет кто-то глупее тебя и разрушит сделанное тобой. По существу, если созидал добро, разрушить его не дано никому. Никогда. Оно оседает металлической пылью в легких, в печени.
Так вот, Каткус, вспомни начало, тайную свою мечту, когда шел начальником цеха. Разве только один порядок заботил тебя, чтобы вовремя выпускать штампы и пресс-формы? Не лги самому себе. Ты хотел, чтобы люди осознавали целесообразность общих усилий. Осознавали, что могут расти в собственных глазах, что работа на заводе приносит не только заработок, но и дает что-то душе.
Не мелочишься ли ты, Каткус? А может, вовсе не существует никаких мелочей, и все — лишь ступеньки, по которым без передышки снуешь вверх-вниз, вверх- вниз и убеждаешься, что топчешься на месте...
А не преувеличиваю ли я собственную значимость, уповая на поставленные цели? Необходимо объективное понимание того, когда ты велик, а когда ничтожен.
Понимание того, как просторен мир людей...
...Смешно признаваться, но порой чувствую, как вечерами в мою комнату на мягких лапах прокрадывается какое-то невидимое, бездомное, боязливое существо и бродит неприкаянно вдоль стен, побудет на кухне, потом возвращается опять и осторожно сворачивается клубком возле моих ног. Если бы я был верующим, пожалуй возомнил, что это сатана в каком-то меланхолическом обличье хочет напомнить мне о неизведанных удовольствиях, о непознанной стороне жизни. А может, мне начинает чудиться нечто такое, что зовется тоской по людскому теплу, которое возможно разве что в мечтах и никогда не бывает наяву? Без привкуса лжи и легкомыслия, не подвластное ни годам, ни бедам, ни утратам.
Может, это безымянное создание впустил сюда Каспарас,— не разберешь, какие невидимые зверушки ходят за ним по пятам.
В субботу поеду к маме.
Часть вторая
Сойдя с поезда на каунасском вокзале, Юстас покупает три махровых желтых хризантемы и, довольный, думает о том, как от них посветлеет в сумрачной маминой комнате. В чемодане лежит и другой подарок — модная, довольно вместительная сумка из натуральной кожи, куда мать сможет без труда уложить все свое учительское снаряжение. Ему самому подарок казался слишком практичным, однако все сумки матери быстро обтираются и потом, точно висельники, болтаются на крюке в прихожей или валяются засунутыми под платяной шкаф. Их неприглядный вид всегда вызывал в Юстасе чувство горечи, как знак запустения, обнищания, незаслуженно и нагло ворвавшегося в их дом.
Дверь ему открыла сестра матери Камиле, которая уже давно была на пенсии и теперь жила тут, продав дом в деревне, куда Юстаса несколько раз возили в детстве. Запомнились густой малинник вдоль забора, сад, где можно было заблудиться словно в джунглях, лысый муж тетки, бухгалтер, в пенсне, в сапогах и неподражаемых штанах галифе.
Камиле, нахлобучив седой парик в мелких завитках, слегка пахнущая ликером, восторженно целует Юстаса в губы, покалывая по-мужски колючими волосками.
— Холостяк наш изволил пожаловать! А может... прячешь кого за дверью?
Мать от души растрогана цветами, перебирает их, гладит, рассматривает на свету у окна и никак не может найти подходящую вазочку.
Еще только самое начало августа, матери пока не нужно в школу, и Юстас обрадовался, не обнаружив на лице матери того решительного аскетизма, которым отдавало даже от вещей в комнате.
Комната и кухня пропахли домашним пирогом, смазанным клюквенным вареньем, но Юстас знал, что его еще ждет картофельный пирог, политый шкварками. Все это ему бесконечно знакомо, приятно, привычно, и хорошо на сердце оттого, что здесь ничего не меняется.
Вместительную сумку обе женщины оглядывают с пристрастием и в один голос принимаются хвалить вкус Юстаса, сообразительность, практическую жилку...
Усаживаются за стол. Под самым потолком над ним реет стремительная длиннокрылая модель. Благородно сверкает отполированное, покрытое лаком бальсовое дерево, ни пылинки на оранжевых крыльях, оклеенных волокнистой бумагой. Юстас не в первый раз мысленно усмехается, пытаясь представить, как обе женщины умудряются вытирать пыль с этой вещицы под потолком.
Юстас давно не видел матери, однако она почти не изменилась. Те же выцветшие волосы с пробором; посередине концы их едва-едва загнуты вверх. Он с удивлением впервые замечает, что идеально прямой мамин нос теперь уже с чуть приметной горбинкой. Узкие строгие губы растягиваются в постоянной, немного болезненной улыбке, а брови вскинулись еще выше, приподнялись, словно от удивления, а может, и обиды. Этот трагический излом бровей ассоциировался в детстве у Юстаса с картинами, где изображались мученики, идущие на казнь, выглядел он несколько неестественно, как будто обязан был каждому напоминать о прошлых горестных переживаниях.
Мать спрашивает, почему сын до сих пор не ушел в отпуск.
— Не чувствую усталости,— лукаво отвечает Юстас.— Кроме того, не очень представляю, куда деться. Конечно, мог бы поехать к морю в Швянтойи, там у завода свой домик, боюсь только умереть со скуки.
— Вот, вот,— поддакивает Камиле.— Все потому, что ты один как перст.
— Один! —прыскает Юстас.— В цехе у меня почти три сотни людей.
Мать разливает кофе в чашечки, держа сложенную салфетку у носика кофейника, чтобы ни одна капля не пролилась на скатерть; она стеснительно произносит:
— Подумай о своем здоровье, Юстас. Второй год без отпуска.
— Не беспокойся, мама. Я здоров как бык.
Камиле опрокидывает полрюмки ликера и дерзко
выпаливает:
— А может, на машину копит, раз не хочет в отпуск? А? Махнули бы обе в Палангу или даже в Крым выбрались,— и довольная хихикает.— Не думай, что я такая уж дряхлая. Хочется еще свет повидать.
— К чему эта машина,— усмехается Юстас.— Лучше куплю вам по путевке. Самолетом и быстрее, и меньше устанете...
— Мы и сами можем купить,— отрезает Камиле.— Только скажи мне, как ничего не понимающей бабе, сам-то чего хочешь? В партию вступил — какая польза от этого? Деньги не интересуют, пить не пьешь, так, может, хочешь, чтобы газеты о тебе писали, по телевизору показывали? Ни семьи, ни квартиры человеческой. А жизнь у людей коротка.
— Да разве не пью? — разыгрывает удивление Юстас.— Чокнемся все трое. Отчего вы, тетя, хотите меня уверить, будто я должен чувствовать себя несчастным? Хватает тех несчастных и без меня. Нет у человека дубленки — уже несчастлив. А может, я счастлив по-другому?
Юстас понимает, что его заставляют оправдываться. Возможно, не оправдываться, а сравнивать свою жизнь с чужими, выстроенными по кем-то придуманным и установленным правилам, сравнивать таким образом, чтобы он ощутил разницу, которая вызывала тревогу у близких.
— Как это по-другому? — осторожно допытывается мать.— Я все же хотела бы понянчить твоих детей. Наверное, ты не побоишься их мне доверить?..
— Я доволен, что не думаю о себе,— торопливо вполголоса отвечает Юстас, хотя прежде эта мысль не приходила ему в голову, а сейчас вырвалась случайно.
— Глупости говоришь, Юстас,— Камиле насупливается и незаметно чайной ложечкой почесывает голову под париком.— Сейчас ты можешь выбрать любую женщину, какую захочешь. Ты зрелый, умный и нераспущенный мужчина. Конечно, выбирать надо из хорошей семьи, ученую, и чтобы родители чин чином...
Дальше Юстас не слушает. Его немного смешит и печалит создавшееся положение.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13