А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

А я — простая женщина, живу так, как умею. И отнюдь не чувствую себя обделенной»,— однажды с гордостью заявила Ирена, когда Каспарас пытался разрушить неотвратимо растущую стену отчуждения. Он мучительно ясно чувствовал, что слишком разнятся их мировосприятие и менталитет, но никогда не пробовал обратить Ирену в свою веру, понимая, что мир искусства для нее всегда будет оставаться чужим, просто неприемлемым. Такова ее натура. Понял также Иренино разочарование в их совместной жизни, которая не сулит для нее ни роскоши, ни шумных увеселений. В этом смысле он не мог полностью приспособиться к ней, хотя поначалу и притворялся: выше всего он ставил духовность, альтруизм, который когда-то восхитил Ирену, а со временем стал казаться ей смешным, потому что не приносил пользы.
Каспарас старался не стеснять ее свободы, не донимал вопросами; он добродушно улыбался, поняв, что она лжет, когда говорит, что задерживается на работе. Эта его улыбка, видать, выводила ее из себя, он был слишком снисходителен к ее лжи и не упрекал. В ответ она отгораживалась молчанием безвинно обиженного человека и могла не разговаривать целый месяц, лишь
иногда заводя речь о деньгах. Или предупреждала коротко по телефону: «Соблаговолите сегодня забрать вашего ребенка». В таких случаях возвращалась поздно, делая вид, что сильно обижена Каспарасом, но по существу была довольна столь двусмысленной ситуацией — меньше надо оправдываться.
Каспарас не выпытывал, поддерживает ли она отношения со старыми друзьями, считая, что это дело ее совести и чести. Между тем Ирена не однажды легко пробивала его рыцарские доспехи, заявляя, что у нее множество друзей и большинство из них — мужчины, с которыми значительно приятнее проводить время, нежели с женщинами. Чтобы не оставалось никаких сомнений, что не только за чашечкой кофе ведет с ними беседы, в интимную минуту Ирена, как бы между прочим, раздраженно обронила, что его объятья слишком сентиментальны. Раньше ты была мне благодарна за нежность, оторопел Каспарас. Мало ли что было раньше, возразила Ирена. В первый раз Каспарас четко и окончательно понял, что Ирена живет еще одной, и не такой уж безвинной, жизнью, что он глупо обманывался, обвиняя себя в недостатке внимания к жене. Те скромные удовольствия, которые он мог предложить, не удовлетворили бы ее.
Каспарас переселился спать в другую комнату. Никто его не прогонял, перешел на соседний диван по собственной воле и без всяких объяснений, так как думал, сама все поймет без слов и попытается исправить положение. Но Ирена и не пыталась, лишь однажды заметила, что он правильно поступил, поскольку любит спать у открытого окна, а она терпеть не может холода.
Когда он на неделю поселился у Юстаса, надеялся, этот его шаг вызовет у Ирены беспокойство и заставит ее оценить, насколько серьезная сложилась ситуация. Втайне считал, что это будет своеобразное наказание за ее охлаждение. Увы, наказал лишь сам себя, почувствовав, что по-прежнему любит ее, что должен каждый день видеть ее, что тоскует по сыну. Вернулся домой без всяких розысков. Ирена, оказалось, отвезла ребенка к своим родителям, «взяла отпуск», и от этого у Каспараса еще сильнее защемило сердце, представил себе, как она проводила время. Забирать ребенка она не спешила, домой приходила только переночевать и пере
одеться, избегала серьезного разговора, ходила надутая, отвечала металлическим голосом и лишь в крайних случая. Сегодня Каспарас, не выдержав, позвонил ей на работу и попросил ее вернуться вовремя, поскольку пора наконец обо все поговорить.
— Все уже сказано, и достаточно ясно,— тем же металлическим голосом ответила Ирена.
— Мне ничего не ясно. Надо решить, как будем жить дальше.
— Так и будем.
— Это какая-то чепуха.
— Хорошо, я приду сразу после работы. Правда, заскочу еще в парикмахерскую.
Пепельница уже была полна окурков, когда Каспарас наконец услышал стук входной двери. Ирена не спешит в комнату, долго топчется возле зеркала в прихожей, ищет что-то в сумочке и наконец просовывает голову в дверь.
— Фу, как тут накурено,— говорит, поздоровавшись, хотя сама курит.
Новая прическа, короткие искусно взбитые волосы делают ее женственней и притягательней, голубое летнее платье, как и вся ее одежда, облегающее, подогнанное по фигуре, подчеркивает талию и бедра. Каспарас собирался начать разговор спокойным деловым тоном, ни в коем случае не выдавая своего волнения, а вот расстроился, подумав, что Ирена отнюдь не для него старается хорошо выглядеть. Он слегка улыбается, словно хочет сказать улыбкой, что она прекрасно выглядит, однако в ее затуманенных глазах — никакой уступчивости. Ирена усаживается на стул поодаль, прямая как палка, и равнодушно произносит:
— Я слушаю. Если можешь, короче.
— Не о покупке башмаков пойдет речь, Ирена,— говорит Каспарас с мягким упреком.
— Я полагаю. Однако, как тебе известно, не переношу бесконечных выяснений отношений.
— Пусть это будет в последний раз.— Каспарас берет еще одну сигарету, затягивается, и ему становится тошно.— Я ничего про тебя не знаю. Чем ты живешь, о чем думаешь, каковы твои планы...
— Нет у меня никаких планов,— быстро и безразличным тоном отзывается Ирена.
— Так, может, у тебя кто-то другой?.. Будем говорить откровенно.
Ирена даже не улыбнулась.
— Если бы был, обязательно сказала.
— Но я чувствую, что за моей спиной творятся ка- кие-то нехорошие, непонятные мне вещи. Что существуют какие-то посторонние люди, которые для тебя ближе, нежели я. Я не ревную, но хотел бы знать, что с тобой происходит...
— Ничего не происходит,— передергивает плечами Ирена.— У меня свой круг людей, у тебя — свой.
Каспарас какое-то мгновение чувствует себя оскорбленным. Он весь день ждал этого разговора, весь день не мог проглотить ни куска, от беспрерывного курения у него покалывало сердце, а Ирена опять пытается укрыться в своей норке, хотя от этого разговора зависит их дальнейшая жизнь. Ероша бороду, он поднимается с дивана и делает несколько шагов по направлению к Ирене.
— Ты хочешь жить вместе? — стремится поймать ее взгляд, но Ирена крутит на запястье серебряный браслет — его подарок — и на Каспараса не смотрит.
— Давай будем жить.
— Так я не могу.
—- А по-другому не могу я.
— Это черт знает что! — вдруг не выдерживает Каспарас.— Погляди, как запущен дом! Какая кухня!
— Я не служанка.
— Хорошо. Ты не служанка. Так, может, и не жена, а я для тебя не муж?
Ирена складывает руки на коленях и нехотя поднимает голову:
— Давай отложим эти глобальные проблемы на другой раз. Я очень устала.
Ну, вот и весь ответ на мои бессонные ночи, на безумство — ведь схожу с ума, на постоянную боль и отчаяние, думает Каспарас. Неужели ей все безразлично? Но ведь есть же ребенок. Мысль о ребенке помогает ему сдержаться, Каспарас придвигается со стулом к Ирене, осторожно касается горячей ладонью ее руки:
— Ну скажи, муравьишка, как ты представляешь дальнейшую нашу жизнь? Объясни, что тебя не устраивает, чего ты хочешь?
Высказав это, он пытается добродушно улыбнуться, но чувствует, что улыбается глупо и жалко.
— Как нормальные люди — не получится.
— Почему?!
— Потому что ты такой.
— Какой?
— Сам знаешь — необыкновенный. Кроме того, слишком много накопилось горечи, обид.
— А может, у меня больше?
— Не будем мелочиться.
Каспарас отодвигается и, поднявшись, пошире распахивает балконную дверь, словно ему вдруг стало не хватать воздуха.
— Значит, развод? — спрашивает через плечо.
— Как хочешь. Меня, я уже говорила, устраивает и такое положение.
В комнате становится еще более пусто, чем было до прихода Ирены, и Каспарас неожиданно говорит:
— Когда ты привезешь ребенка?
— Когда отдохну от забот. Когда отойду.
— Прошу тебя привезти в эту субботу. Обязательно.
— Не ори. Когда захочу, тогда и привезу.
Ужасная карусель, думает Каспарас, весь разговор
надо начинать сначала, пока он не замрет на том же самом месте.
— Ты в состоянии хотя бы полчаса или даже десять минут- побыть сердечной и откровенной?—бессильно вопрошает Каспарас.
— Закончим эти речи. Это песня без конца. Я иду спать.
— Подожди еще. Мы ничего не решили.
— Я сказала — живи как хочешь и мне позволь жить.
Ирена встает со стула, однако не уходит, выжидает.
— К дьяволу! А такая вещь, как наша семья, еще существует или уже все?
— Разные бывают семьи,— раздумчиво произносит Ирена.
Теперь Каспарас смотрит на нее с нескрываемой ненавистью и ужасом. Наконец выпаливает:
— Это просто-напросто бесчеловечно с твоей стороны. С кошкой, с собакой обходятся лучше.
— Чего ты от меня хочешь?! — выкрикивает Ирена, двигаясь к дверям.
Каспарас безнадежно машет рукой:
— Общности, согласия...
— Видно, не умею по-другому.
— Не притворяйся, Ирена!
— Я иду спать. Больше не могу.
— Так и будем все время спать врозь? — печально усмехается Каспарас.
— Не я сбежала, ты сам.
— И ты бы сбежала от такого унижения...
— Тебе всюду мерещится унижение.
Нет, нет, трясет головой Каспарас, эта глухая стена непробиваема, холодный бездушный бетон, за которым прячется то, что можно назвать странным именем — нелюбовь. Никогда раньше такого слова не слышал, думает Каспарас, оказывается, человеку в беде могут прийти в голову самые странные слова...
— Последний вопрос. Скажи, я тебе нужен?
— А разве я говорю, что нет? Ты отец моего ребенка.
Каспарас в этот миг вдруг понимает, что рушатся
все его надежды что-либо восстановить, изменить в лучшую сторону, что Ирена и дальше будет смотреть на него, как на странную, не заслуживающую внимания букашку, которая никак не может проникнуть в ее жизнь, потому что она этого не хочет, и жужжит себе, роняет на миру никому не нужные и не понятные слова. Он даже видит себя майским жуком с жесткими черными крылышками, бьющимся бесцельно о стекло, снующим взад-вперед, поникшим и всеми забытым.
— Прочь с моих глаз! — вдруг, повернувшись к Ирене, срывается Каспарас.
Схватив со столика телефонную книгу, замахивается и хочет швырнуть, но неожиданно чувствует, что его ноги начинают разъезжаться, точно на льду, потом ему мерещится, что он плывет в теплой воде, сразу приходит облегчение, и надвигается тьма.
«Мой Юстас, благодарю тебя за такое бодрое и искреннее письмо. Откровенными мы были друг с другом всегда (а может, я ошибаюсь?) и делились мыслями обо всем, что касалось тебя и меня. Помнишь, я даже спрашивала у тебя, как поступать со своими непоседами и неслухами — учениками, потому что тогда ты был их ровесником. Но о чувствах мы никогда не говорили.
ООО
Это была как бы запретная для нас зона, куда не следовало проникать. Особенно после того, как ты вернулся из санатория. Теперь могу признаться, что не меньше твоего переживала из-за детской твоей любви к русской девочке (или то было просто увлечение?), которую, к сожалению, так и не удалось увидеть. Я старалась направить твои мысли по другому руслу — приучала думать о книгах, о театре, надеялась, что всерьез увлечешься искусством, но ты выбрал свой путь, и мне остается только радоваться. Тайно я всегда надеялась, придет время и твои детские чувства (пусть даже очень сильные) вытеснит зрелая любовь к достойной тебя девушке или женщине.
Но этого не случилось, и я, наверное, ошибочно объяснила все твоей чрезмерной привязанностью ко мне, это бывает, когда сын растет без отца. Со временем я убедилась, что нас связывают только неизбежные общие дела, а когда ты не захотел, чтобы я переехала к тебе в Вильнюс и мы стали жить вместе, поняла — мои представления о сыновней любви (будем смело смотреть правде в глаза) безнадежно устарели, они словно забрели ко мне из далекой-далекой дали. Но знай, для каждой матери прошлое — всегда настоящее.
Я предчувствовала и опасалась, что после долгой спячки твои чувства могут пробудиться каким-то странным и неожиданным образом. Когда в этой жизни человек перепрыгивает через естественные этапы развития собственных чувств, последствия чаще всего бывают из ряда вон выходящими, даже уродливыми. Казнилась и теперь казнюсь из-за того, что слишком категорично обошлась с твоим первым увлечением и постаралась помочь приглушить его в тебе. Тогда казалось совершенно очевидным — все это пустое. Я думала, ты почти взрослый. Конечно же то была ошибка. Уже значительно позже, когда однажды попробовала осторожно пошутить, что, дескать, пора распрощаться с одиночеством, ты резко пресек шутку, заявив, что никогда больше никого не полюбишь в жизни. И то, что это свое обещание ты так долго не нарушал, с каждым годом все сильнее меня ранило.
И вот те последствия, странные, неожиданные. Конечно, говорить, о чем-то рано, но, зная твой характер, почти не сомневаюсь, на полпути ты не остано
виться. В своем письме ты так пишешь об этой женщине, что даже чужому человеку понятно твое состояние. Давай все-таки разберемся: женщина подумывает о разводе, у нее двое детей... Разве ты об этом мечтал? Достойна ли она тебя, твоей нелегкой жизни? Так или иначе, любая разведенная женщина, пусть даже мученица и святая, отчасти повинна в том, что не сумела сохранить семью. Кроме того, прожила с мужем несколько лет и нажила двоих детей. Не аист же их принес... Думаю, ты все-таки разбираешься в людях, поэтому осмеливаюсь тебе сказать: в интимной жизни прошлое зачастую проступает самой неожиданной стороной и больно ранит другого человека. Нетрудно догадаться, эта женщина хочет теперь побыстрее устроить собственную жизнь заново, и, как говорится, дай бог, только при чем здесь ты, Юстас? Альтруизм, к которому ты склонен, ни в коей мере не может стать гарантией семейного счастья. Мне бы не хотелось услышать из твоих уст обвинения в мещанстве, и все же вынуждена сказать тебе еще одну важную вещь — не твой это уровень, не тот круг. Она простая работница, ты — инженер. Пойми наконец. Люди порой легкомысленно обходят эти различия, они проявляются и в мышлении, и в поведении, а ведь именно подобное неравенство разрушает семейную гармонию, приводит к разводу. Как раз несовпадение мыслей, интересов меня больше всего и пугает.
Верю, Юстас, что ты остался таким же рассудительным, как был, но считаю своим долгом изложить тебе эти житейские премудрости (жизнь вовсе не похожа на рыцарские турниры), чтобы уберечь тебя от всевозможных непредвиденных эксцессов.
Твоя мама»
Подвел августовские итоги и остался доволен результатами. Если и дальше так пойдет и мои мужики не подкачают, в конце сентября получим переходящее знамя как победители соцсоревнования в третьем квартале. А оно нам крайне необходимо. Новый бригадный метод должен быть эффективным по всем статьям. Важно это не только для успокоения дирекции, но и для самих людей, пусть наконец убедятся в преимуществе бригадного подряда.
Пришлось взяться за Штенгеля. Я не упустил возможности съязвить — надо уметь иной раз видеть дальше собственного носа. Штампы для изготовления насадок — большой дефицит. Пользуются спросом, так как быстро изнашиваются и требуют срочного ремонта. Мы обязаны производить этот ремонт, между тем штамповочный цех неделями не присылает нам готовой продукции. Свою работу делаем вовремя, нерадивостью отличаются заказчики, но не следует забывать, что наш цех единственный, кто выручает завод. А когда штамповочный цех переломает все штампы и потом свалит их у нас, поднимется крик — штамповщики простаивают! Тогда будем вынуждены вкалывать ночами, чтобы вывести завод из прорыва. Нельзя допускать, чтобы из-за нерадивых заказчиков страдало столько людей. Нужно самим заранее подумать о своих клиентах и побеспокоиться за них, что немаловажно. Кажется, Штенгель внял моим словам. Только выкладывал я ему все слишком вдохновенно, пожалуй, надо бы поспокойней.
Мои мужики все чаще поговаривают о личном клейме. Пообещал, что посмотрю, как будут работать в дальнейшем. Сегодня к Базису подошла контролер и сказала, что получила указание от начальника ОТК хотя бы раз в неделю придираться к качеству. Вот тебе и на! Не хочется впутываться в интриги, но, если промолчу, не исключено, половина людей лишится клейма личного контроля, а такое право и получили-то пока немногие из нашего цеха. Обидно! Начальник ОТК просто-напросто опасается перехода на самоконтроль, тогда придется сокращать число контролеров. Да, это серьезная угроза новой системе, надо будет потолковать с ним по-хорошему.
Битых полчаса у меня в кабинете просидела Зита Каледене, выпытывала, что могла, для будущего документального фильма «Вкус соли». Вообще-то ей удалось меня одурачить, поскольку обещала, что речь в фильме пойдет не о Юстасе Каткусе, об этом не могло быть и речи, наотрез отказался заранее от столь почетной роли. Она принялась уверять — фильм будет посвящен молодежи, в основу лягут три небольших сюжета о конкретных людях с завода. На том и порешили. А спустя какое-то время Зита заявила: «Извини, но фильм получился как бы о тебе». И была весьма недовольна,
что «материал», то бишь я, оказывает такое сопротивление — несговорчив, не идет навстречу пожеланиям режиссера. Однажды возвращаясь домой, я заметил возле моего подъезда машину с киностудии. Стремглав бросился в сторону и до сумерек проблуждал по городу. Однако Каледене с неистовой энергией все загоняла и загоняла меня в угол, ей непременно хотелось сделать из меня героя. Я стоял на своем — никаких героев... Неловко, да и просто стыдно изображать из себя героя. Крути себе фильм о бригадах, а Каткуса оставь в покое, и все будет нормально. Однако режиссер тоже не сдавалась, преследовала меня на каждом шагу: снимала в троллейбусе, в цехе, на производственном совещании, а потом еще потребовала от меня эмоционального подъема...
Побывал я на киностудии, просмотрел отснятую пленку и пришел в ужас. В жизни не встречал более антипатичного субъекта! Физиономия прямо-таки излучает самодовольство и пренебрежение к другим. Кривая ухмылочка, поучающий тон; уже сам факт, что вам выпало со мной беседовать, должен всех вокруг осчастливить — казалось, было написано на моем лице. Раздавал советы налево-направо. И что самое страшное, Каледене без тени сомнения заявила:. «А чего ты, собственно, хотел, такой ты и есть». Неужели придется заняться своим лицом и отработать как следует мимику?! Бр-р! Единственное утешение, на производственном совещании выглядел так, как и представлял. Надо держать себя в руках. Злоба — оружие слабых.
С Каледене поспорили по поводу фразы о моей маме. Высказал примерно следующее: склоняю голову перед мамой, посвятившей всю свою жизнь сыну, но не думаю, что она поступила правильно. Когда человек жертвует собой ради высоких целей, это понятно, когда же цель — единственный сынок, не вполне уверен...
Каледене мысль моя показалась невероятно кощунственной. Десятки раз мысленно возвращался я к этому высказыванию и никак не мог понять, почему здравомыслящий человек способен усмотреть здесь кощунство. Наоборот, было бы кощунственно восторгаться одиночеством матери, ее самоотверженностью по отношению ко мне — центру ее вселенной! Однако на сей раз пуританские каноны оказались более жизнестойними, нежели мое упрямство: спустя день все-таки позвонил Каледене и попросил вырезать слова о маме. Может, действительно, я бываю порой излишне жестким?..
Съездил на студию и еще раз проглядел материал. При повторном просмотре уже не показался себе чрезмерно глупым, страшным. Единственное смущало: одно дело беседовать за чашкой кофе с друзьями и совсем другое — выносить свои мысли на люди, делать их достоянием огромной аудитории. Невероятная смелость! Само собой разумеется, я не такого уж плохого мнения о Юстасе Каткусе, но занимать его рассуждениями умы других людей — это уже слишком. Правда, теперь ничего не поделаешь. Миссия моя закончена.
После нервного потрясения Каспарас очнулся словно в другом мире. Открыл глаза и понял, что лежит в своей комнате на диване, на привычном месте, только вот у вещей появились новые, незнакомые контуры. Уже рассвело, по подушке протянулись солнечные лучи, и тишины не нарушал ни один звук. На придвинутом к изголовью столике увидел бутылку молока, пару бутербродов и две пустые ампулы. Выходит, Ирена вызвала вчера врача, а сегодня утром ушла на работу, не желая его будить. Каспарас еще пошарил глазами в поисках какой-либо записки, но таковой не оказалось.
Ладно, не хочу ничего. Ничего, ничего, ничего. Почему не умер вчера? Ведь все опять повторится, все будет, как было.
Каспарас зажмурился и попутался припомнить вчерашний день. Сначала почувствовал неловкость, стыд, потом безразличие и сам себе удивился. Ему было хорошо так лежать, и он желал только одного, чтобы ощущение покоя никогда не кончалось. Теперь у него будет много времени, на которое никто не сможет посягнуть. Каспарас позволил мыслям лениво копошиться в мозгу; они, словно лодки, унесенные течением, скользили по залитой солнцем воде, то обгоняя одна другую, то приостанавливаясь и разворачиваясь боком на стремнине.
Одиночество, на которое его обрекла Ирена, больше не страшило. Поэт всегда одинокий странник. Это надо спокойно принимать и прощать тех, кто кидает в него
камни. Время доказывает, что жизнь в себе ценнее жизни на публике. Глупо и бессмысленно пытаться угнаться за иллюзией, ведь жить можно осмысленно, чисто, несуетно. Еще хуже — отказываться от духовной жизни во имя... во имя одного-единственного человека, из которого ты сотворил себе кумира. Пройдет время, и ты окажешься ему ненужным. Поэт чаще всего не бывает счастлив в любви, слишком длительная привязанность к одной женщине для него губительна. Рано или поздно наступает трагическое разочарование — отчего эта женщина не поспевает за сменой его мыслей и настроений... Тот, кто любит по-настоящему, ощущает себя обманутым. И ему ничего не остается, как бежать прочь. Бежать прочь, горестно стеная. Зато тот, кто не отдал себя всего, будет довольствоваться дружбой. Привязанностью.
Однако странно, размышляет дальше Каспарас, мне известны все недостатки этой женщины, ограниченность ее интересов, а между тем я не могу без нее. Может, оттого, что она отталкивает меня? А если бы она бесконечно меня любила? Не наскучила бы тогда? Говорить о любви уже поздно, хватило бы и простой человечности. Увы, увы, этого не купить ни за какие деньги, не занять ни у кого, раз тебя обделил господь. А человечность неотделима от других внутренних твоих достоинств.
Значит, бежать нельзя, надо растить сына. Вложить в него то, чего не способен дать никто другой. Оберегать от цинизма матери, ее грубости, пренебрежения другими людьми. Распахнуть для него двери в мир искусства. В этом отныне мое предназначение, смысл моей жизни. А все другое... Только выдержу ли, смогу ли вновь писать? Ведь будет вечная молчаливая война в доме, война двух чужих сторон. И еще неизвестно, какую сторону поддержит сын. Но надо выстоять. Парадоксально, однако для того, чтобы выстоять, придется убить в себе любовь к этой женщине и вернуться в свой собственный мир, порядком опустошенный. Надо вспомнить, каким он был сначала, чтобы можно было его восстановить. И вправду смешно, взрослый человек — хуже ребенка: то, что построил, возвел, потом полжизни разоряет, а когда остаются руины — принимается вновь строить...
Только смогу ли жить нелюбимым? Это же адская
мука, перед нею меркнут все благороднейшие цели. Хотя по-своему — это всего лишь простая условность. Победитель может жить победой. И тогда в завоеванном мире ему уже, пожалуй, не нужен будет отклик на его чувства... Он победитель! Если бы только суметь дать сыну то, что зовется человечностью... Если бы только... если бы...
Каспарас уснул, его разбудили шаги Ирены. Приоткрыв глаза, он увидел ее стоящей возле дивана и наблюдающей за ним, словно рассматривала что-то через стекло.
— Почему не ешь ничего? Так и впрямь скоро помрешь,— резко проговорила она.
Каспарас молчал, выжидая, когда Ирена спросит, как он себя чувствует. И она задала этот вопрос:
— Подниматься еще не можешь?
— Мне надо полежать,— тихо отозвался Каспарас, стараясь припомнить, о чем думал перед тем, как заснуть.
— Что с тобой? Кружится голова? Или хочешь, чтобы все подавала в постель?
— Не хочу. Мне надо полежать.
— Так не встанешь?
Каспарас покачал отрицательно головой.
— Как знаешь. Завтра суббота, я поеду за ребенком.
— Очень хорошо.
Ирена еще раз метнула подозрительный взгляд на Каспараса и покинула комнату.
Каспарас провалялся в постели и весь следующий день, ожидая возвращения Ирены с сыном. Голода ой совершенно не чувствовал, а лишь какую-то парящую легкость, не стремился больше ни к каким точным формулировкам, а просто переходил из одного состояния в другое: дремал, бодрствовал, размышлял, стараясь, как и вчера, как можно дольше сохранить ощущение покоя, прямо вбирал в себя этот покой, интуитивно сознавая, что благодаря этим крохам, этим запасам спокойствия и обретет надежную опору, когда поднимется с постели.
В обед вернулась Ирена с сыном. Ритис сразу вбежал в комнату к Каспарасу, дуя в пластмассовую флейту, и потребовал:
— Папочка, поднимайся.
— Здравствуй, Ритис,— ответил Каспарас.— Прежде надо поздороваться.
— Здравствуй. А почему ты не встаешь?
— Не хочу.
— Почему?
— Так мне лучше.
— Мама, он не встает! — крикнул мальчик в открытую дверь.
Тотчас вошла Ирена с лицом прокурора и грубо спросила:
— Объявил голодовку? Может, еще раз врача вызвать?
— Нет.— Ему было неприятно смотреть на злое лицо жены, поэтому отвернулся к стене.— Мне нужно еще... немножко полежать.
Каспарас запнулся, не желая произносить слово «покой», как будто опасался, что произнеси он эту фразу вслух, и покой тут же будет отнят у него и растоптан.
— Пойдем,— Ирена схватила мальчика за руку и поволокла на кухню.
Каспарас задремал с улыбкой, довольный, что опять увидел сына. Возможно, улыбку у него вызвал контраст между славным личиком малыша и нахмуренным, суровым, каким-то прокурорским лицом Ирены. В голосе сына Каспарас как будто услышал надежду, сын заливался колокольчиком, и этот звон чудился ему стихотворной строкой, только слов нельзя было разобрать, доходил лишь ее огромный, спасительный смысл. Это была его собственная строка, удивившая его самого своей мощью, и Каспарас настиг ее там, во сне, плутая среди ущелий, по обрывам, пытаясь повторить, однако она, кажется, изменила цвет, а может, просто фон стал другим, из пурпурного — фиолетовым, и строка теперь таила в себе какое-то рассуждение о смерти, очень просто и точно передавая самую суть, которая совершенно не казалась устрашающей. Каспарас с гордостью осознал, что это тоже его строка, еще не написанная, но уже зародившаяся в нем. Рассуждать о смерти Каспарасу больше не хотелось, он принялся обдумывать, сумел бы или не сумел выразить одной строкой все, что зеленело, буйствовало сейчас за окном, и чуть не заплакал от радости, потому что вдруг пришло понимание беспредельности жизни...
Каспарас продремал до самого почти вечера. Проснулся, услышав, что Ирена говорит по телефону.
— Звонил твой Юстас,— пояснила Ирена, увидев, что он лежит с открытыми глазами.— Все ему сказала. Обещал сейчас приехать. Пусть сам с тобой разговаривает.
Каспарас кивнул, соглашаясь со всем. Ему хотелось еще раз настичь свою строку, но та скрылась где-то в сознании, а может быть, в космосе, оставив возвышенное состояние, словно довелось прикоснуться к чему-то необыкновенному, неземному. Опершись на локоть, Каспарас надолго замер, боясь утратить это ощущение.
— У тебя действительно глаза безумца,— сказал Юстас, войдя в комнату и усаживаясь в ногах у Каспараса.— Ирена сообщила, что валяешься второй день и ничего не ешь.
— Сейчас встану,— торопливо пробормотал Каспарас.
Натягивая одежду, Каспарас украдкой наблюдал за Юстасом, который сидел слегка сгорбившись, полуотвернувшись от него и барабанил пальцами по острым коленям. По его лицу с выступающими скулами и плотно сжатому широкому рту нельзя было ничего прочесть, Каспарас только чувствовал, что Юстас сильно подавлен. «Все ему сказала»,— вспомнил он Иренины слова и сам помрачнел, стушевался, как провинившийся солдат перед сержантом. Конечно, станет расспрашивать, выпытывать, вытягивать из него все и еще хуже — не удержится от слишком правильных советов, которые никому не подходят из-за этой своей правильности. Но Юстас приказал:
— Захвати полотенце, плавки и поехали — не бледней — в заводской пансионат за городом.
Спустя десять минут они неслись в такси по ровной точно стол автостраде.
Это была последняя вспышка лета, его жаркое дыхание было готово вот-вот оборваться — озерная вода еще манила, но от спокойной глади уже веяло меланхолией, после бешеного солнечного танца наступало затишье. Краски еще все те же, но уже перезрелые, затухающие, кажется, высказано, выкрикнуто все: и радость, и мука; предчувствуется тихое облегчение, будто приближается чья-то прохладная ладонь и ляжет
сейчас на пылающий лоб. Проступающее во всем завершение и надвигающийся в природе разлом этим сентябрьским утром пробуждали в Юстасе прилив сил и энергии, радостное ожидание новых трудов. Как вольно дышится по осени! Нет, рано еще подводить итоги. Рано.
Юстас огляделся вокруг, ища на берегу Каспараса. В каких-нибудь двадцати шагах увидел его лежащим ничком на узком мостике и баламутящим воду сосновой веткой. Возле его босых ног валялись сбитое в комок полотенце радужной расцветки и светло-голубая целлулоидная мыльница.
— Озеро причесываешь? — тихо осведомился Юстас, глядя, как водит Каспарас по воде веткой, поскольку почувствовал, что в данный момент тому нет никакого дела до него, а может, он даже помешал, ведь оба думают об одном и том же.
Каспарас повернул свою рыжую бороду в его сторону и опять отвернулся.
— Интересно, отчего озеро — среднего рода?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13