А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Если этой его прелестной шведке позволить носиться по жизни неокольцованной – мужчинам придет конец! Даже если время от времени она захочет уехать, чтобы вернуться к работе, которую любит почти так же сильно, как его, что ж, пусть так и будет. В любом случае – разве у него есть выбор? VI Летом 1960 года Лидия Генри Стэк Килкуллен вылетела в Калифорнию, чтобы завершить дела с разводом и забрать документы. В аэропорту она взяла автомобиль и спустя немного времени зарегистрировалась в отеле «Беверли Уилшир» в заранее заказанном номере. Впервые она одна проводит вечер в Лос-Анджелесе – городе, который от Сан-Хуан-Капистрано находится всего лишь в полутора часах езды на автомобиле, но который, казалось, отделен от него целой галактикой.В первые годы жизни на ранчо Лидия держалась настороженно по отношению к местному обществу. Зная наверняка, что в округе Оранж она никогда не найдет того круга, к которому принадлежала, она решила повернуться спиной к местному обществу. Правда, округ Оранж не обратил на это внимания. Тем не менее на шестом году супружества ей удалось установить дружеские отношения с бездетной парой из Сан-Клемента – Норой и Димсом Уайтами, сыном и невесткой Генри Уайта, стародавнего банкира Килкулленов.Нора была невероятно богата: сирота, унаследовавшая огромное состояние своих сан-диеговских родственников, но для Лидии она никогда интереса не представляла, несмотря на деньги и образование, полученное в хорошей школе. Нора казалась ей безнадежно простоватой и грубой, не знающей тонкостей обхождения. Мужа она обожала и возлагала на него большие надежды, разделив эти чувства со свекром.Димс Уайт, адвокат, напротив, был человек исключительной привлекательности и настолько заметный, что каждому, кто встречал эту пару, становилось совершенно ясно: он женился на Норе только ради денег. Однако очарование Димса Уайта было так велико, что ему не только не ставили в вину этот хладнокровный расчет, но, напротив, мало кто мог удержаться от мысли, что Норе чертовски повезло заполучить его.Среднего роста, с прямыми, светлыми волосами, открывавшими прекрасно вылепленное, чувственное и в то же время слегка злое лицо, Димс напоминал молодого английского университетского преподавателя с фотографии 20-х годов: со слегка крючковатым носом, со сдержанной ироничной усмешкой, вечной трубкой во рту и небрежной манерой одеваться в безукоризненно подобранную одежду.Димс не мог заставить себя серьезно относиться к карьере юриста, хотя обладал достаточным умом, чтобы преуспеть на этом поприще. Просто это был один из путей успокоить отца в отношении его будущего, поскольку Генри Уайт, как и любой отец единственного ребенка, не переставал повторять, что у Димса есть все способности сделать в жизни что-то важное. На самом деле именно Генри Уайт устроил женитьбу сына в расчете на то, что деньги Норы помогут его будущему, и Димс счел вполне разумным не противоречить планам отца.Будь у Димса Уайта свой собственный источник дохода, он махнул бы в Европу и пристроился к группе беспутной богатой богемы, которая проживает незаработанное богатство, чуть-чуть рисуя, немного сочиняя, немного катаясь на лыжах, потребляя массу спиртного и совершенно не заботясь о том, с кем отправиться спать. Наследство Норы оказалось самым доступным, до чего он мог дотянуться, поскольку его собственный отец не мог дать сыну ничего, кроме общего направления, куда плыть: в юридический бизнес.Огромный дом молодой четы Уайтов и частые поездки в Европу в какой-то мере способствовали представлениям Димса о том образе жизни, для которого, как он считал, был рожден.К счастью для Димса, Нора оказалась женщиной мудрой, которая прекрасно понимала свою простоту, угодить которой было нетрудно, а еще легче – просто ее не замечать. Она считала исключительно своей виной то, что муж занимается с ней любовью только в редких случаях, и решила, что секс для нее не самое важное. Главное – существовать рядом с обожаемым Димсом, прячась в его тени, и Нора была благодарна судьбе, что может тратить свое огромное состояние на то, чтобы сделать его счастливым.В 1953 году Генри Уайт дал обед в честь пятнадцатилетней годовщины пребывания на посту президента банка Сан-Клемента. Майк Килкуллен настоял, чтобы Лидия превозмогла себя и отправилась вместе с ним на вечер, дабы почтить своим присутствием человека, бывшего банкиром его отца и чей дед был банкиром его деда.Лидди согласилась, хотя перспектива провести вечер в узком кругу деловых людей Сан-Клемента заставляла ее воротить нос. В то время ей исполнилось двадцать четыре, у нее было двое детей – старшая девочка, пяти лет, вечно простужалась, у второй, двухгодовалой, как раз резались зубки, – однако, одевшись и подкрасившись, Лидди тотчас же превратилась в истинную калифорнийку, женщину утонченную и изысканную, куда более хрупкую и ироничную, чем та, которую помнил Майк Килкуллен со времени их первой встречи. Теперь губы ее были подкрашены ярко-алой помадой, кожа на лице напудрена до слепящей белизны, да и глаза она научилась подводить неброско, но выразительно. Она прекрасно знала, что являет собой более юную копию герцогини Виндзорской, и ничего не делала, чтобы уменьшить это сходство.Лидди относилась к тому типу женщин, которые, в юности выбрав себе прическу, редко изменяют этому стилю. И тем не менее водопад волос, некогда закрывавший ей плечи, теперь доходил лишь до подбородка, разделенный спереди пробором. Четкий профиль поражал своей строгостью, а врожденное чувство стиля Лидди поддерживала на должном уровне модными журналами, которые проглатывала – с неизменным разочарованием – каждый месяц. На званый вечер к Уайтам она решила надеть черное льняное платье от Дональда Брукса – отчаянно самоуверенный туалет представительницы восточнобережной аристократии, – который заказала в Лос-Анджелесе в фирме «Буллок», даже не задумываясь в тот момент, когда сможет надеть его.За столом Лидди оказалась рядом с Димсом Уайтом. Эти двое, подходящие друг другу по возрасту, одинаково разочарованные той жизнью, которую вели, и одинаково лишенные возможности или желания что-то сделать, чтобы изменить не устраивающую их ситуацию, тот же час сошлись в проникновенном и откровенном разговоре, который, как они оба понимали, необходимо было продолжить как можно скорее.С того первого вечера они угадали друг в друге нечто, о чем не говорили, ясно почувствовали, что станут жизненно необходимы друг для друга, и, не говоря ни слова, молча согласились, что нужно прятать это внезапное мощное родство от посторонних глаз. Это единение казалось слишком сильным, чтобы можно было его проанализировать, слишком огромным, чтобы найти ему определение. Больше чем просто дружба, больше чем просто флирт, слияние это не имело ничего общего с сексом. Просто встретились двое людей, необходимых друг другу эмоционально, хотя ни один из них не смог, не должен был, да и не захотел бы объяснить, почему это так. Потребность друг в друге стала болезненно реальной.Никаких деловых моментов, которые могли бы объяснить последующие встречи Лидди Килкуллен с Димсом Уайтом, не существовало. Только светские рауты, которые подразумевали присутствие Норы и Майка, и в первый же вечер Лидди пригласила Уайтов отобедать у них в следующую субботу. Приглашение было принято, и вскоре Уайты и Килкуллены стали признанными друзьями.Майк Килкуллен, не находивший особого интереса ни в ком из четы Уайтов, быстро согласился с новым поворотом, надеясь, что таким образом Лидди втянется в светскую жизнь Южной Калифорнии, признает ее. Норе льстило, что ее считают подругой очаровательной Лидди Килкуллен, которую обвиняли в восточнобережном снобизме, не переставая при этом ею восхищаться.– Не могу понять, что ты имеешь против Димса Уайта? – упрекнула как-то мужа Лидди.– Мне не нравится его обращение с женой. Более того, боюсь, он вообще не любит женщин.– Чепуха какая! Да женщины с ума по нему сходят!– Я другое имел в виду, Лидди. На мой взгляд, его не тянет к женщинам – физически...– Довольно странное основание, чтобы судить о людях.– Выкинь из головы, Лидди. Ты права. Это совсем неважно. Еще как важно, подумала Лидди. Если Майк прав, значит, ни одна другая женщина не станет Димсу нужнее, чем она. Ни одна женщина не войдет в его жизнь и не соблазнит его сексом – этим грубым, беспорядочным совокуплением, которым время от времени вынуждена заниматься с мужем и она сама, несмотря на то, что не получает от этого никакого удовольствия.Поскольку Уайты оказались парой достаточно светской, с массой знакомых, то и Килкуллены начали все чаще получать приглашения на вечеринки. Лидди даже принялась давать ответные приемы, поскольку только на людях им с Димсом выпадал случай продолжить ставшие все более необходимыми и все более откровенными беседы. Не то чтобы каждое слово, сказанное друг другу, имело особое значение – важен был сам факт разговора.Они не соприкасались во время танца, не пытались дотронуться один до другого в откровенно чувственном жесте, как это бывает с молодыми влюбленными. Строжайший запрет, невозможность беседовать с абсолютной откровенностью удерживали их от контакта, которого оба жаждали, – иного рода физиологическое влечение, отличное от того, к которому стремится сексуально влекомая друг к другу пара на тайном свидании в каком-нибудь мотеле.Оба, и Лидди и Димс, мечтали о той свободе, когда можно было бы долго-долго сидеть обнявшись, не говоря ни слова, крепко прижавшись и успокаивая друг друга, если что-то не так, если жизнь в чем-то их обделила, заставила пойти на компромисс. Они мечтали слиться в объятиях – но только как мать и дитя.Если бы меж ними существовало притяжение плоти, они легко могли бы удовлетворить его, но их потребности оказались слишком необычными, слишком сложными. Когда молодой мужчина и молодая женщина испытывают желание побыть наедине, но без сексуальной близости, когда они не могут точно объяснить друг другу, почему их не интересует секс, они обречены ощутить безысходность, которая способна только еще больше обострить душевное состояние.Они с Димсом так ни разу и не коснулись друг друга, если не считать проходные объятия и поцелуи в щеку, какими обычно сопровождаются прощания друзей после совместных вечеринок, вспоминала Лидди, сидя в номере отеля «Беверли Уилшир» за день до развода.В последний год, проведенный ею в Филадельфии, она часто звонила Уайтам. Они оказались единственными во всей Южной Калифорнии, кто получал от нее хоть какие-то известия, и звонок ее случался именно в тот момент, когда дома был Димс. Она попыталась придумать, как бы заставить Димса самого прилететь в Лос-Анджелес, чтобы провести с ней вечер. Надо было подумать об этом раньше, не накануне самого отъезда, а сейчас уже поздно. Она обрекла себя на одинокий вечер. Завтра ей предстоит нанести неизбежный визит в окружной суд Санта-Ана, чтобы забрать документы о разводе, и на следующий день вернуться в Филадельфию.Лидди как раз упаковывала вещи, готовясь к обратному рейсу, когда раздался телефонный звонок от одного из корреспондентов «Лос-Анджелес таймс».– Миссис Килкуллен, что вы можете сказать по поводу женитьбы вашего бывшего мужа на Сильвии Норберг, которая состоялась вчера во второй половине дня?– Что-о?– Вы ведь знали об этом, не так ли?– Да... Да, конечно... – Рухнув в темный омут его слов, она думала лишь об одном: как бы не дать ему понять, что удивлена.– Могу я побеспокоить вас еще парой вопросов, миссис Килкуллен? Как ваш бывший муж познакомился с мисс Норберг? Давно ли вы знаете об их романе? Как вы считаете, справится ли мисс Норберг с ролью приемной матери, если учесть, что она на пятнадцать лет моложе его?– Мне нечего вам сказать.– Оставьте, миссис Килкуллен! Ваш муж женился на самой знаменитой кинозвезде спустя всего несколько часов после развода, а вам нечего сказать по этому поводу. Я понимаю ваше желание остаться наедине со своими мыслями, но Сильвия Норберг – это достояние общества.– В таком случае почему бы вам не позвонить ей? Положив трубку, Лидди попросила оператора больше ни с кем ее не соединять. Удар оказался настолько неожиданным и сокрушительным, что не осталось даже места для чувств. Лидди опустилась в кресло. Стараясь восстановить ход событий, она постепенно начала возвращаться к реальности. Майк не мог познакомиться с Сильвией Норберг раньше, чем она с детьми покинула ранчо, то есть раньше, чем прошлым летом. В противном случае она бы об этом знала. Скорее всего, впервые они встретились в прошлом году и сумели удержать свое знакомство в тайне. Кинозвезда... Моложе на пятнадцать лет... Именно в этот момент незримой мантильей из темной, тяжелой материи на плечи Лидди легла сокрушающая ненависть, а горечь, навечно разъедая ее изнутри, стала частью ее жизни.Поднявшись, Лидди закрыла на ключ дверь номера, сама не зная, зачем она это делает, вернулась в кресло и, свернувшись в клубок, постаралась собраться с мыслями, чтобы понять, на каком она свете.Пока шел бракоразводный процесс, Лидди с детьми жила у своих родителей в квакерской Филадельфии – городе, которым управляли столь консервативные мужчины, что даже старомодные бостонцы казались рядом с ними легкомысленными мальчишками. Если бы первый выход Лидди в свет, как и предполагалось до ее замужества, состоялся в танцевальном зале Эссембли-Бол, она так бы и осталась частью того общества, которое впервые собралось в этом зале еще в 1768 году на первый бал, куда не допускались разведенные или женатые второй раз. Больше всего филадельфийцы боялись общественного скандала, а потому не питали сочувствия к людям, замешанным в романтических отношениях, чувствах, грозящих разрушением семье и классу.Лидди прошла свои круги ада, когда оповестила о предстоящем разводе друзей и знакомых, начиная с двоюродных бабок и кончая бывшими одноклассницами. Она поверяла им свою печаль один на один, устроившись за чашкой чаю в «Эйкорн клаб» на Локэст-стрит – своего рода эквиваленте престижного «Филадельфия клаб», только для женщин.– Когда я встретила Майка, то была так молода и неопытна, что совершила наихудшую из возможных ошибок: вышла замуж за человека, с которым у меня нет ничего общего, – признавалась она, понимая, что ее собеседницы только пожмут плечами, услышав об этом разрыве, немыслимом в городе, где «общие интересы» супругов в большинстве случаев были лишь звонким словцом. – Я думала, что он переменится, как обещал, но теперь поняла, что это невозможно, что многого в нем просто нет. Если б речь шла лишь обо мне, я бы смирилась, но по отношению к дочерям это несправедливо – лишить их культурного общения, образования, которого они заслуживают...Она рисовала картину, на которой ее муж, при всех его личных достоинствах, представал человеком, не имеющим за душой ничего, кроме забот о скоте, никаких интересов и культурных запросов, далекий от модного в филадельфийских кругах увлечения литературой, искусством, античностью, садоводством, а то и просто гурманством, которое почти всегда считалось сферой деятельности мужей.Каждая из собеседниц слушала ее объяснения тепло и понимающе – даже вдвойне понимающе, поскольку втайне поздравляла себя с тем, что ее подобная судьба миновала. Лидди заслуживала скорее жалости, чем отрешения от того мира, к которому принадлежала раньше и при удаче, несмотря на развод, могла бы принадлежать снова: холостяков в Филадельфии хватало.Как все эти сочувствующие ей подруги станут теперь судачить о ней! Судачить в том особом, филадельфийском ключе, который даже и определить-то трудно: несколько негромких слов, которыми обмениваются перед собранием Совета директоров Филадельфийского музея искусств; осторожный короткий разговор в антикварной лавке на Южной 17-й улице между двумя покупательницами, оценивающими достоинства китайской фарфоровой безделушки; еще один задушевный разговор в «Бейли, Бэнк энд Биддл» в ожидании заказа на изготовление приглашений; приглушенный шепот в антракте на концерте в Музыкальной академии вечером в пятницу или же за обеденным столиком, накрытым на двоих в «Честнат-Хилл». Любая жительница города, занимающая некоторое положение в обществе, прочтет сегодняшние газеты и с презрительной усмешкой вспомнит ее объяснения.Если Майк Килкуллен такой уж безнадежный тупица и мужлан, каким рисовала его Лидди, то как же ему удалось завоевать сердце обворожительной и неуловимой шведской кинодивы, дочери стокгольмских интеллектуалов и, как писали газеты, великой актрисы и великой красавицы? Каким образом и когда? Ясно, что Лидди лгала им. Остается предположить, что Майк настолько увлекся Сильвией Норберг, что готов был разрушить их брак и жениться на ней, жениться спустя всего лишь несколько часов после их развода.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65