А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Аннабел вздохнула:
– О Господи, скорее бы это все закончилось.
Пердита поставила тарелку на ближайший стол и обняла Аннабел.
– Знаю, от меня было мало помощи. Разве это правильно, что ты везешь весь воз на себе? Этот презренный Уит должен был бы помогать тебе.
– Я не хочу, чтобы Уит даже приближался ко мне, – не задумываясь, отреагировала Аннабел.
Пердита внимательно посмотрела на нее:
– Неужели этот подонок снова сделал что-то…
– Ш-ш… – призвала тетю к молчанию Аннабел, поскольку в столовую вошли несколько работников поставляющей провизию фирмы.
– Мисс Вандерлей, уже можно убрать все это? – спросила Джоанна Макинтайр, поставщик провизии из Джексона, к услугам которой всегда прибегали семейства Вандерлей и Остин.
– Да, конечно. Почти все уже ушли.
– Почему бы нам с тобой не пойти и не попрощаться с последними визитерами? Проводим их и поднимемся наверх. Переоденемся и поговорим, хорошо?
Аннабел кивнула. Тетя была единственным человеком, кому она доверяла свои тайны. Только тетя Пердита знала, что Уит однажды пытался изнасиловать ее.
– Да, мне очень нужно поговорить, – пробормотала Аннабел. – С кем-то надежным, кто выслушает меня и посоветует, как поступить.
Пердита обняла Аннабел за талию и вывела из столовой. В дверях она остановилась и повернулась к Джоанне Макинтайр:
– Приготовьте две тарелки с разнообразными закусками и через двадцать минут пришлите их вместе с бутылкой вина наверх в комнату мисс Аннабел.
– Хорошо, мэм, – ответила Джоанна.
– Мне кажется, я не смогу съесть ни кусочка. Совершенно пропал аппетит, – пожаловалась Аннабел.
– Глупости. Хорошая еда и заслуживающая доверия наперсница – это именно то, что тебе нужно.
Пердита подмигнула, и Аннабел не смогла сдержать улыбку. Она с признательностью обняла тетю:
– Ты себе представить не можешь, как я рада, что ты здесь.
Я должен быть очень осторожным. Достаточно закрыть дверь на ключ и выключить свет, чтобы никому и в голову не пришло меня беспокоить. Если бы узнали, они не поняли бы. Иногда я и сам не понимаю, почему я делаю это.
Но я не сумасшедший. Я пытался объяснить ей, но она не слушала. Она сама виновата. Это все ее вина.
Мне жаль, мама. Мне так жаль.
Но почему мне должно быть жаль? Я не должен оправдываться перед ней. Она была не права, считая меня плохим мальчишкой. Больше так не будет. Мне никогда больше не придется просить пощады. Теперь вся власть у меня. Власть над жизнью и смертью.
Ты очень гордилась бы мной, мама. Я увожу их от их страданий, совсем как тебя. Я убиваю их нежно. Ласково. Без боли. Для них намного лучше умереть, чем страдать, как это было с тобой в течение многих лет. Разве ты не говорила, что тебе лучше умереть, чем жить в таких мучениях?
Мои глаза привыкли к темноте, но свет луны слишком слабый. Если я достану ящичек, то, чтобы взглянуть на свои сувениры, мне придется воспользоваться фонариком. Но нужно будет вести себя очень тихо. Я не хочу, чтобы кто-нибудь, проходя мимо моей комнаты, понял, что я еще не сплю.
Может, не стоит доставать ящичек из укромного места, в которое я его припрятал? Ведь прошло всего три дня с тех пор, как я заглядывал в него, когда пополнял свою коллекцию очередным экземпляром.
«Но ты же хочешь посмотреть на них опять? Ты же знаешь, что хочешь, – сказал навязчивый внутренний голос. – В конце концов, поэтому ты и таскаешь этот ящичек с собой, правда? Ты не расстаешься с ним, чтобы можно было посмотреть в любое время, когда захочешь».
Да. Да, конечно. Я могу делать все, что мне захочется. Никто не скажет мне, что я не могу достать ящичек из потайного места, открыть и взглянуть на его содержимое.
Вот так. Иди и возьми большую сумку, потом отстегни клапан на днище.
Это так просто. Большая сумка лежит на полу возле телевизора. Там, где я оставил ее.
Подними ее.
Да, подниму.
Положи на кровать.
Кладу.
Отстегни клапан на днище.
Мне нужен фонарик.
Ты оставил фонарик у телевизора. Протяни руку и возьми его.
Да, конечно.
Только посмотри на эти маленькие стеклянные бутылочки, сияющие желто-белым светом. Их пять. Они стоят в ряд, бок о бок, и они прекрасны.
Мои сувениры.
После того, что я сделал с мамой и с теми другими женщинами, убив их самым мягким способом и избавив от мучений, я заслужил маленький подарок, не так ли? Что-то на память о них.
Я дожидаюсь, когда они умрут и не будут чувствовать боли, прежде чем беру свой приз. Я ни за что не хотел бы причинить кому-то боль, потому что знаю, как это страшно, когда больно. Нехорошо причинять боль.
Что это за звук? Кто-то стоит за дверью?
Нужно убрать мои призы. Я не могу позволить еще кому-то увидеть их. Никто не поймет. Я должен немедленно спрятать их!
Пердита Остин в ярко-бирюзовом восточном халате на плотной шерстяной подкладке лежала в шезлонге в спальне Аннабел. Несмотря на отсутствие макияжа, Пердита и сейчас выглядела моложе своих лет. Никто не дал бы ей больше сорока пяти, хотя Аннабел прекрасно знала, что ее тете уже пятьдесят семь.
В правой руке Пердиты был хрустальный бокал с вином, а на коленях пристроилась тарелка с деликатесами.
– Если ты не съешь хотя бы половину того, что лежит на твоей тарелке, я очень рассержусь на тебя, Анни Белли.
Сидевшая у античного столика перед окном Аннабел рассмеялась:
– Уже много лет ты не называла меня Анни Белли.
– О, моя девочка, ты мне как родная дочь, а я почти не общалась с тобой после того, как скончался Кристофер. – Пердита грустно покачала головой. – Я полагала, что теперь, когда он умер, ты слишком занята, чтобы нуждаться во мне. Окунулась в новую жизнь, заводишь любовные связи. Но видимо, я ошибалась, да? У тебя никого не было с тех пор, как умер Кристофер?
– Не было.
– Почему же? – Пердита положила в рот облитую шоколадом клубнику.
Аннабел пожала плечами:
– Никто не встретился.
Пердита задумчиво посмотрела на нее:
– Это ерунда. На свете полно замечательных мужчин. – Прищурившись, Пердита внимательно разглядывала Аннабел. – Надеюсь, тот отвратительный инцидент с Уитом не отвратил тебя от мужчин?
– Нет. Конечно, нет.
– И все-таки надо было тогда вызвать полицию, пусть бы арестовали негодяя. У меня кровь стынет в жилах, едва только представлю себе, что могло произойти, если бы он не был пьян и тебе не удалось бы вырубить его той мраморной статуэткой. – Пердита поцокала языком. – Чертовски жалко эту хорошенькую статуэтку. Я привезла тебе ее из Венеции.
– Раскрыть правду об Уите значило бы убить дядю Луиса.
– Но если он когда-нибудь еще раз попытается проделать то же самое, я лично ножом отрежу ему член.
Аннабел улыбнулась:
– Не думаю, что это потребуется. Я и сама отлично справляюсь с Уитом. Он еще несколько раз подкатывался ко мне после той ночи, но никогда не переходил от слов к делу. Я думаю, что после того удара статуэткой по голове он немного побаивается меня.
Пердита хихикнула:
– Мне нравится думать, что Уит боится тебя.
Из сумочки Аннабел зазвучала музыка Моцарта, на которую она запрограммировала свой мобильник.
– Это твой телефон? – спросила Пердита.
– Мой сотовый. – Аннабел поспешила к прикроватной тумбочке, где оставила свою сумочку. Открыв ее, она достала и раскрыла телефон. Вряд ли это деловой звонок. Не в десять же вечера накануне похорон Лулу.
– Алло.
– Аннабел?
Ее сердце замерло, когда она узнала голос звонившего.
– Да.
– Возможно, ты не станешь говорить со мной, но я должен был позвонить, – сказал Куинн Кортес. – Если хочешь, чтобы я положил трубку, я сделаю это.
– Нет, не надо. Все в порядке. Правда. – Аннабел бросила взгляд на тетю Пердиту, которая следила за ней ястребиным взором.
– Я беспокоился о тебе. В других обстоятельствах я обязательно был бы завтра рядом с тобой.
– Я хотела бы… я тоже хотела бы этого.
– Как ты там? Скажи правду.
– Со мной все в порядке.
– По твоему голосу этого не скажешь.
Как мог этот человек, который едва ее знает, со встречи с которым не прошло и недели, определить по звуку ее голоса, что она держится из последних сил, с трудом носит маску мужественности и контролирует свои эмоции?
– Ты очень проницателен.
– Аннабел… милая…
– Спасибо тебе за заботу, но со мной будет все в порядке. Со мной здесь моя тетя Пердита Остин, так что я не буду одна на похоронах Лулу.
– Я рад, что есть кто-то, кто сможет поддержать тебя.
– А как там у вас? – спросила Аннабел, не желая, чтобы разговор прервался. Звук голоса Куинна удивительным образом успокаивал ее.
– Здесь почти ничего не изменилось. От Гриффина нет ничего нового. И полиция от меня отстала, по крайней мере на какое-то время.
– Значит, у полиции нет никаких новых ключей к расследованию и никаких других подозреваемых?
– Ни новых ключей, ни новых подозреваемых. Только я. Аннабел вздохнула:
– Я… мне нужно идти…
– Я скучаю по тебе.
У нее перехватило горло. «О, Куинн. Я тоже скучаю по тебе».
– Спасибо за то, что позвонил.
– Аннабел…
Она нажала кнопку отключения и, сложив мобильник, бросила его на кровать. Что бы ни сказал Куинн, основные факты остаются неизменными. Первое: он подозревается в убийстве Лулу. И второе: она не должна доверять ему, как бы ей этого ни хотелось.
– Дорогая, кто это был? – спросила Пердита.
– Один друг.
Изогнув вопросительной дугой бровь, Пердита разглядывала Аннабел.
– У тебя порозовели щеки, и ты выглядишь как женщина, говорившая со своим любовником. Кто это был? И не ври мне. Я всегда, еще с тех времен, когда ты была маленькой девочкой, могла определить, когда ты врешь.
– Это был Куинн Кортес.
– Тот, кого подозревают в убийстве Лулу?
– Он не убивал Лулу.
Пердита принялась размышлять вслух:
– Ты встретилась с ним в Мемфисе после смерти Лулу, верно?
Аннабел кивнула.
– Как давно ты его знаешь? Всего пять или шесть дней?
– Да.
– О, моя дорогая девочка, ты влюбилась в него!
– Нет, я… – Слезы затуманили ее глаза. – Я не знаю. Может быть…
– О, моя…
– Из этого ничего не выйдет. Мы больше не увидимся.
– А вот в этом ты ошибаешься, Анни Белли. У тебя могут быть самые благие намерения, но закончится все тем, что ты не сможешь избегать его. Я знаю, что значит любить человека, которого не хочешь любить, человека, от которого одни неприятности. Мне остается только молиться, чтобы он не разбил твое сердце.
Глава 19
Утро пятницы было теплым и ясным. В ярко-синем небе ни облачка. Радостно щебетали пичуги, а вдоль выложенной кирпичом извилистой дорожки, ведущей к портику фасада Вандерлей-Холла, в лучах утреннего солнца поблескивали росинками желтые нарциссы. Аннабел открыла застекленные створки балконной двери и ступила наружу, чтобы лучше разглядеть начало этого важного дня – дня, когда Луиза Маргарет Вандерлей упокоится рядом с несколькими поколениями ее предков на частном семейном кладбище. Но погребение начнется только после рвущей сердце долгой заупокойной службы в остинвиллской пресвитерианской церкви на Хай-стрит.
Сегодняшний день, наверное, станет днем воспоминаний о хороших временах, счастливых моментах в жизни Лулу. Дядя Луис попросил Аннабел сказать панегирик. Она знала, что он попросит, боялась, что попросит, но после смерти отца смирилась с тем фактом, что ей выпало играть роль хранителя традиций семьи Вандерлей, которую прежде выполнял ее отец.
Вчера вечером, после того как тетя Пердита ушла к себе, Аннабел еще долго работала над составлением панегирика. Она надеялась, что подобрала справедливые слова о Луизе Вандерлей; о том, кем мог бы стать этот красивый ребенок с огромными глазами, стремившийся объять необъятное. Такую Лулу Аннабел помнила очень хорошо. Такую Лулу Аннабел любила.
Глядя на огромную лужайку усадьбы Вандерлей-Холл, которую поддерживала в идеальном порядке целая бригада садовников, Аннабел вспоминала свое детство, значительную часть которого провела здесь, в родовом поместье. Лулу была младше, но обычно они играли вместе. Это было время, когда Аннабел любила Лулу, как свою родную сестру. Днем они резвились в пруду на заднем дворе, а теплыми вечерами ловили светлячков. Хотя кожа у обеих была белая, Лулу загорала до черноты, а Аннабел часто обгорала до пузырей. Они любили играть в прятки и находили множество укромных местечек на территории поместья, где можно было надежно спрятаться. Всегда счастливые. Всегда в безопасности. Или Аннабел так только казалось?
Почему Лулу не рассказала, что с ней происходит? Если бы она обратилась к дяде Луису, тете Мета Энн или к родителям Аннабел! Или пришла бы к Аннабел и поделилась с ней. Но она хранила свою ужасную тайну, жила с ней, терпела это и позволила превратить себя из чудного, невинного ребенка в лишенное моральных принципов неистовое существо.
Если бы только у Лулу все сложилось иначе. Если бы только…
Слишком поздно для «если бы только». Для Лулу не наступит завтра. Во всяком случае, не здесь, не в этом мире.
Держась за кованые перила, Аннабел вдыхала свежий весенний воздух и радовалась тому, что живет, как может радоваться жизни только тот, кто недавно потерял любимого человека. Смерть члена семьи напомнила ей о бренности и скоротечности жизни.
Из состояния задумчивости ее вывел телефонный звонок. Аннабел поняла, что это ее сотовый телефон. Неужели опять Куинн? Оставив двери на балкон распахнутыми, она бросилась в спальню, к прикроватной тумбочке, где лежал ее мобильник. Схватила телефон, раскрыла его и затаила дыхание.
– Алло.
– Аннабел?
Это был Куинн.
– Как у тебя настроение с утра? – спросил он.
– Хочется плакать. Нервничаю. Трушу перед чтением панегирика Лулу.
– Все будет в порядке. Ты скажешь очень правильные слова.
– Думаешь?
– Ты скажешь, каким чудесным человеком была Лулу, как ты ее любила, как близки вы с ней были в детстве. – Куинн замолчал, ожидая ответа Аннабел, но она тоже молчала, и он продолжил: – Лулу стремилась получить от жизни как можно больше впечатлений. Она хотела испробовать все, она любила рисковать.
– Ты же знаешь, что это лишь одна из ее сторон.
– Нет, к сожалению, не знаю. Мы не были настолько близки. Редко говорили о нашей личной жизни, детстве, семьях.
– Странно слышать, что вы не были настолько близки, когда вы были любовниками. Большей близости я себе и не представляю.
После длинной паузы Куинн сказал:
– Мы с Лулу занимались сексом. Это не любовь. Мы не любили друг друга. А секс не всегда сближает.
«А ты любил когда-нибудь?» – хотелось спросить Аннабел, но она не спросила.
– Я понимаю.
– Правда?
– Да.
– Если бы мы с тобой занимались сексом, близость была бы, – сказал он приглушенным низким голосом. Чарующим голосом.
По телу Аннабел прокатилась волна чувственного жара.
– Пожалуйста, не надо…
– Мне извиниться за то, что я хочу тебя?
– Нет. Но я не могу… мы не можем. Ты сам сказал, что хочешь меня так, как хотел бесчисленное множество других женщин.
– Я солгал. Ни одну женщину я не хотел так, как хочу тебя. Глухие удары бешено колотившегося сердца отдавались у Аннабел в ушах. Мышцы ее живота напряглись.
– Ты сказал, что не станешь разбивать мне сердце.
«Отрицай и это, – мысленно молила его она. – Скажи, что никогда не причинишь мне боль, никогда не разобьешь мое сердце. Поклянись, что я могу доверять тебе». Он молчал.
– Куинн!
– После похорон, когда ты сделаешь все, что нужно, возвращайся в Мемфис.
– Я подумаю, но сейчас мне нужно идти.
– Я буду думать о тебе сегодня.
«И я буду думать о тебе и желать, чтобы ты оказался здесь».
– Прощай, Куинн. – Аннабел отключила телефон, боясь, что скажет что-нибудь такое, о чем потом будет жалеть, даст обещание, которого не следовало бы давать.
Свет послеполуденного солнца, теплый и чистый, мерцал на белом гробу и сверкал на его позолоченной отделке. Легкий весенний ветерок овевал верхушки деревьев и ласкал кожу. Запах свежевыкопанной земли, горкой возвышавшейся на противоположном конце могилы, смешивался с ароматом свежескошенной травы. В конце своей короткой речи пресвитерианский священник, доктор Портер, процитировал Священное Писание, Аннабел взглянула на сидевшего справа от нее дядю Луиса. Он выглядел очень старым, очень усталым и невыносимо скорбным. Уит стоял позади отца и бережно держал его за плечи. Он вел себя, как подобает хорошему сыну, проявляя заботу о слабом здоровье и расстроенном эмоциональном состоянии отца. Несмотря на презрительное отношение к кузену, Аннабел не могла не признать, что сегодня он вел себя так, как надо, а не так, как всегда. Но ведь она тоже изменила себе, когда говорила панегирик Лулу. У дяди Луиса выросли плохие дети, судьба дочери была предрешена действиями сына. Лулу можно было простить. Уита нельзя.
Когда доктор Портер закончил молитву, волынщик сыграл «Удивительную благодать», и собравшаяся на церемонию толпа начала расходиться. В погребальной службе предстояло участвовать только членам семьи и близким друзьям.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36