А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

— Иван Крыця.
Карабутенко узнал его: это был батрак Кота, и у 1!н.юя сжалось сердце.
Вот он! — сказал Левченко.— Вот ваш враг! Он пошел с большевиками, и за это ему смерть! И каждому, я предупреждаю, кто пойдет против нас, кто подымет па нас оружие, будет то же1
Паля слез с коня и, щелкнув затвором винтовки, пошел к крыльцу. Сход замер.
Не слушайте его, люди,— сказал Иван.— Не мерьте ему! Правда у нас, а не у них!
— Молчать! — завопил Левченко.
— Перед смертью говорю: правда у нас, а не у кулаков! У большевиков правда!
— Да что вы с ним нянчитесь? — заорал Кот и толкнул Ивана к стене.— Будет! Стреляй!
Паля выстрелил из винтовки; бандиты, стоявшие на крыльце позади Кота и Левченко, стреляли из пистолетов. Иван упал. На белой стене растекались пятна крови. Перепуганные люди бросились врассыпную.
— Стойте! — кричал Кот.— Стойте! Остановите их!
Конники бросились наперерез бегущим и снова согнали крестьян в кучу.
— Так будет с каждым, кто пойдет против нас! — повторил Левченко.
Кот в третий раз предложил брать слово. Но желающих не было. Тогда задал вопрос Мордатый:
— Скажите, а что означает желто-голубое знамя?
Палач обрадовался.
— Голубой — это небо голубое, лазурь, а желтый — это нива, желтая, зреющая...
Но его возвышенные слова упали в пустоту. Сход молчал, потупившись. Ивась смотрел на кровь на стене, и в его сознании всплывали слова из песни: «То наша кровь горит огнем!» А Хома где-то на фронте. Может, его уже и в живых нет?
«То наша кровь!..» Да, кровь горела огнем, и он с ненавистью думал о Коте: «Припомнят тебе когда-нибудь кровь твоего бывшего батрака!»
Левченко, очевидно, почувствовал настроение мужиков, приказал Коту:
— Отпускайте. Пусть идут!
Сход как ветром сдуло.
Ивась шел к Наталке всегда со сладкой тревогой в груди — а вдруг там будет Оля? После того вечера с поцелуем он почти не видел ее, только в церкви, и все ждал счастливого случая проводить девушку еще раз и раскрыть перед «единственной» свою переполненную любовью душу. Но Оля почему-то у Наталки не показывалась. Уже две недели не было и Мирона.
— О! Ты не слыхал? — Наталка удивилась неосведомленности Ивася. — Мирон теперь у Калёных. Он ведь сватает Олю.
— Олю? Сватает? — У Ивася закачался пол под ногами.
— А что? — не замечая, как поник парень, продолжала Наталка.— Ей уже семнадцатый год, хорошенькая. Лучше пусть будет замужем. Времена теперь такие. ..
Ивась шел домой опустошенный. У него не было ни зависти к Мирону, ни ревности, его не возмущала «измена» девушки, было только одно — пустота в душе. Весна 1920 года, которая так чудесно началась и в личной жизни Ивася, и в политической жизни страны — а последнее имело немалое значение для самочувствия юноши, которого - искренне радовал каждый успех и остро ударяло каждое поражение Советской власти,— весна, исполненная надежд, перешла в лето, которое все перевернуло и все сломало.
Еще недавно Красная Армия была под Варшавой, 11илсудского охватывало отчаяние, и он готов был наложить на себя руки, в далекой Германии реяли красные флаги Баварской советской республики, занималась заря мировой революции, и вот—Гремят бои под самым I материнославом, а желто-голубая банда Левченко чувствует себя в Мамаевке как дома и растет с каждым днем.
Особенно увеличилась банда после очередной мобилизации в Красную Армию. Банда росла за счет дезертиров, а их было немало: пойдешь в армию — бандиты сожгут хату, не пойдешь — вдруг налетит красный отряд по борьбе с дезертирством, поймают — и под трибунал. В зависимости от того, кто чего больше боялся, одни шли на фронт, другие — в банду.
Теперь банда навещала Мамаевку чуть ли не ежедневно, и звали ее «своей», потому что в банде в самом деле было много своих, из Мамаевки. В село часто приезжали «чужие» банды, и создавалось впечатление, что во всем уезде вообще больше нет Советской власти, м повсюду правит желто-голубая свора.
Ивась с грустью констатировал, что если раньше мамловцы боялись банды, то теперь больше боялись красных. У него сжималось сердце, когда он слышал жало- м.1 крестьян на действия красных отрядов, которые, не купив в село и не найдя банды, вели себя с населении.
И так, словно все тут были бандиты. Ивасю казалось, что уже никогда не вернется прежнее отношение крестьян к Советской власти, как к родной, своей, народной.
— Лучшие люди на фронтах, а в тылу остались шкурники, барахольщики,— успокаивал он себя и своих собеседников-крестьян.
— Против идейных большевиков кто ж говорит,— вздыхал сосед.— Да только где они, эти идейные? — И начинал рассказывать о каких-нибудь безобразиях: у середняка забрали лошадь, к кому-то лазили в сундук или еще что.
Как-то в воскресенье Ивася затащил к себе Нойко.
— Слыхали, что в Чарыче? — восторженно рассказывал он своим гнусавым голосом о соседнем местечке.— Весь народ взялся за оружие! Разбили целый советский полк! У красных — мобилизованные, а в Чарыче настоящие казаки! Чарыча — это триумф национального самосознания! Вот, обратите внимание, как расцвела активность, сила людей, объединенных под желто- голубым знаменем! А у нас в Мамаевке! В отряде уже более двухсот человек! Я верю, что и наше село пойдет по пути чарычан. Все! Весь народ возьмет оружие!
«А почему же в отряде Левченко, когда он впервые появился в селе, были одни кулаки?» — мысленно спросил у Нойко Ивась, а вслух сказал:
— Но ведь своими действиями чарычане помогают Врангелю, помогают белогвардейцам!
— С Врангелем мы договоримся.— Нойко вопросительно посмотрел на Ивася, ожидая, что тот скажет, но Ивась понял опасность такого разговора и только пожал плечами. «Чего он хочет от меня?» — спрашивал он себя, и Нойко, словно угадывая его мысли, сказал: — Да, если бы вся наша интеллигенция была такова, как господин Левченко, победа была бы давно наша! Левченко — образец украинского интеллигента.
Тщедушный Михайло Леонтьевич, рассказывая об успехах петлюровцев, весь расцветал.
Между тем положение в Чарыче обеспокоило правительство. Как раз когда петлюровская верхушка считала себя непобедимой, местечко внезапно окружил большой отряд ВЧК; костяк банды, находившийся на казарменном положении, был разгромлен, и чекисты предъявили ультиматум: либо все подлежащие мобилизации немедленно явятся в уездный военкомат, а чарычане дадут торжественное обещание выполнять в дальнейшем советские законы, либо им будет худо, поскольку из каждого двора кто-то ушел в банду.
— Можете созвать сход, посоветоваться,— предложил чарычанам командир отряда.— Потом скажете мне ваше решение.
— А что, если мы выполним ваш приказ, а вы не сдержите слова и убьете дезертиров, которые были в банде? — спросил «нейтральный» представитель чары- чан—поп.
— Вы нам не верите, а я вам хочу поверить, потому что убежден — не от хорошей жизни пошли ваши в банду, обманули их. Я выведу отряд из Чарычи и вернусь только после того, как вы меня известите, что все ваши парни в уездном военкомате. Срок — сорок восемь часов.
Отряд вышел из местечка, а на третий день чарычане показали командиру отряда документ из военкомата, что все, кто подлежал мобилизации, явились на призывные пункты. Кроме того, была предъявлена расписка кома о выполнении чарычанами продразверстки как доказательство, что они будут выполнять аккуратно честно все распоряжения Советской власти.
Говорили, что на прощание командир отряда чекистов и поп, возглавлявший делегацию чарычан, поцеловались. ..
Так Чарыча из самого бандитского населенного пункта вдруг превратилась в образцово-лояльный, и чары- чане хвалились, как им теперь славно живется: никаких отрядов по борьбе с бандитизмом, никаких продотрядов, тихо, мирно, хорошо.. .
Л мамаевцев каждое утро будили пулеметные очереди, и дня не проходило, чтобы кого-нибудь не убили, не изувечили, не подожгли...
Врангеля отогнали в Крым, а тут, дома, было не легче. II самое страшное, что враг залез крестьянину в душу. Это более всего угнетало Ивася: если вооруженного врага можно уничтожить, разбить, то как просветить душу, как вернуть утраченные чувства?.. Он как-то ( казал об этом отцу, но Юхим Мусиевич равнодушно махнул рукой:
— Это не страшно...
— Как не страшно? Люди боятся красных отрядов, а банды не боятся! Кулацкой контрреволюции не боится!
— Это пройдет...
Ивась с возмущением вспомнил, как однажды красноармеец ударил Юхима Мусиевича, допытываясь у него, где банда.
— От своих не больно...— сказал отец, и это еще больше возмутило Ивася.
«Неужто и все крестьяне таковы?» — думал он, но не верилось, что это так, да и не у каждого крестьянина сын в Красной Армии.
— Время все излечит,— успокаивал отец сына.
— Время! Когда еще придет это время! — вздыхал Ивась.
Но время пришло скоро.
В конце лета через уезд из далекой Сибири прошла на врангелевский фронт пехотная дивизия. Один из полков проходил через Мамаевку, и тут произошло событие, поразившее всех. Красноармеец вошел в хату и спросил, нельзя ли купить молока, и женщина, к которой он обратился, вдруг заплакала.
—* Чего вы, тетя? — удивился боец.
— От радости! Купить! Молока! Да разве я тебе так не дам? Да ты только скажи мне по-людски, без крика, без мата, без угроз!
— Да -кто же имеет право требовать у вас молока? — удивился боец.
— Ох, дорогой ты мой! .. Погоди, принесу тебе из погреба холодненького.— Она налила парню молока, дала пирожков с творогом и все смотрела на него влюбленными глазами, то и дело смахивая слезы.— Пей, пей, голубчик... Не надо мне никаких денег, только скажи по-людски...
Ивася растрогала эта сцена, о которой говорило все село, но еще больше он был растроган и поражен, услышав, что таких сцен было в Мамаевке в тот день много. ..
— Ну вот и вернулась наша власть! — услышал как- то Карабутенко от незнакомого мужика.
Отец был прав — время сделало свое дело!
Одной встречи с настоящей частью Красной Армии оказалось довольно, чтобы мамаевская банда сильно уменьшилась. И не потому, что в результате схватки было много убитых. Изменились обстоятельства, изменилось настроение крестьян, и банда стала вновь такой, какой была сначала,— кулацкой.
Теперь Левченко уже не осмеливался появляться в селе днем, а когда наступила осень и опала листва, банда и вовсе исчезла.
Нойко при встречах ограничивался расспросами о здоровье членов семьи Ивася и старался не смотреть
юноше в глаза. А тому очень хотелось спросить, как чувствует себя «образец украинского интеллигента господин Левченко», но его учили не бить лежачего, и он только повторял слова, услышанные от мужика:
— Вот и вернулась наша власть!
— Да, да,— поспешно соглашался Нойко, пряча глаза.
Этой осенью, быть может впервые за всю жизнь, Ивасю захотелось учиться. Он решил оставить гимназию, реорганизованную не то в экономический, не то « еще в какой-то техникум, и поступить на последний курс учительской семинарии. Через год он станет учителем, самостоятельным, полезным для общества человеком !
По чтобы учить других, надо знать, чему и как! И он впервые понял, что знания нужны не для отметок, а для жизни. Десять лет — с первого класса церковноприходской школы, когда он впервые сел за парту, и до последних дней, когда он сел за парту учительской семинарии, ему ежедневно повторяли эту истину, но понял «Не ее только теперь. Потому что только теперь он пришел и учебное заведение за знаниями, а не просто учиться.
Готовясь к учебному году, Ивась кроме муки и сала, полученных от родителей, нарезал полмешка махорки, шедшей в то время наравне с валютой. Табак он сам < л жал, сам ухаживал за ним, потом сушил, сам толок в ступе стебли, чтобы, смешав с листьями, изготовить конечный продукт — самосад.
В городе, продав махорку, он получит деньги и, если принять во внимание, что питомцам учительской семи- парии выдавали карточки на бесплатные обеды в столоны х общественного питания (они в народе назывались •советские столовые»), сможет жить безбедно. Тем более что за квартиру теперь платить не надо было, поскольку учхоз выдавал семинаристам ордера на бесплатное проживание в домах местной буржуазии.
Поселился Карабутенко вместе с мамаевским колено и Андрием Лебедем и двумя семинаристами из другого уезда — Сергеем Шило и Петром Писоцким — у владельца городской бани, заики Безверхого, который со
гласился за муку давать квартирантам чай и кормить их завтраком.
Старик Безверхий ругался при жене и сыне матом, и постояльцы, услыхав это во время завтрака, вытаращили глаза от изумления и страха: при детях, да еще за столом! О подобном в Мамаевке, да и в других селах и слыхом не слыхали! Большею частью Безверхий материл Советскую власть, которая национализировала его баню, но, поскольку он заикался и материться ему всякий раз было трудно, ребята едва сдерживали смех, а потом у себя в комнате хохотали до слез, вспоминая, как он заикался, произнося непристойности.
В семинарии Ивася поразили отношения между «воспитанниками», как официально называли семинаристов, и преподавателями. Когда он со своим однокурсником и товарищем по квартире Сергеем вышел в коридор после первой лекции — так теперь назывались уроки,— тот потащил его в учительскую:
— Пойдем покурим там.
Ивась, удивленный, ничего не сказал и молча пошел за Сергеем.
В учительской Сергей поздоровался за руку с преподавателями, а когда вынул кисет с табаком, педагоги сразу обступили его и закурили, похваливая самосад.
В гимназии Ивась ни разу за все годы учения не был в учительской, ему только иногда доводилось заглянуть туда, когда преподаватели входили или выходили. Ни разу Ивась не пожал руки преподавателю гимназии. Преподаватель! На слишком высоком пьедестале он стоял, чтобы подать руку гимназисту. А тут — преподаватели знакомятся с ним в учительской и пожимают руку. Правда, услышав, что он брат бывшего воспитанника семинарии Хомы Карабута, преподаватели стали поглядывать на него с опаской.
Пока все свертывали цигарки, в учительскую вошел Виктор Стовбоватый. Он, как и все, поздоровался за руку с преподавателями, радостно вскрикнул, увидав Ивася, а через минуту, отозвав в сторонку преподавателя истории и географии, седого Миколу Васильевича, пригласил его на преферанс.
Ивась выпучил глаза. А педагог охотно принял приглашение и уже уславливался, чтобы проигрыш платили хлебом, салом или махоркой.
— Иван,— кивнул Виктор на Карабута,— да мой сосед по квартире, Феофан Сало, будут нам партнерами.
Приходите. Ты,— засмеялся он, обращаясь к Ивасю,— будущий педагог и должен хорошо играть в преферанс.
— Педагог без преферанса — не педагог, — засмеялся и Микола Васильевич.
Ивась согласился с этим, сказав, что его отец учитель и тоже частенько играл в преферанс.
Вдруг из своего кабинета, сообщавшегося с учительской, вышел директор семинарии. Ивась вытянулся и поклонился:, но остальные присутствующие семинаристы только равнодушно кивнули головами, а Сергей подал ему кисет.
Ивась вспомнил директора гимназии. Тот бы дал! Гот молча одним взглядом вымел бы учеников из учительской. Да и кто зашел бы туда без вызова? Никто и не сунулся бы в учительскую, не говоря уже о директорском кабинете. Ивась поделился этими мыслями с товарищами.
Он педагог, и мы педагоги. Чего ж ему задирать Мое? -объяснил Виктор.
Микола Васильевич играл в преферанс отлично и в «результате пульки понес домой пятницу, привезенную Никором из дому, и махорку, которую ребята дали ему 1.1 к В ответ на попытку Ивася завести разговор о «вы историк, предложил внимательнее смотреть в книжки»' мешать лишними разговорами. Что же каменел силы», то это, по мнению Миколы Вапльевича, не нашего ума дело, и если бы не трогали, так, может быть, не переживали бы и такой зава- I» хм, как теперь, когда приходится выигрыш в префекте брать подсолнечным маслом, махоркой и салом.
Ивась притих, а ребята глазами приказали: не знать! Растерявшись, он забыл элементарнейшее правило и преферанса и пошел под вистующего с маленькой, последствие чего остался без взятки.
Вот тебя бог и покарал за вольнодумство! — без их сказал преподаватель.
Человек происходит от одноклеточных, от амебы. коала ли амеба, что ее потомок будет играть в преферанс ? - ответил Ивась.
Да еще ходить с маленькой под вистующего...— I и смеялся Микола Васильевич.
Вот сейчас я вижу, ощущаю,— продолжал N | ил. - этот миллиард лет, отделяющий нас от амебы,
О господи! — рассердился Виктор.— Ты видишь
миллиард лет, а что я бью твои черви козырем, этого ты не видишь!
— Вот-вот! Давайте повнимательней! — примирил их историк.
Но когда он ушел, семинаристы возобновили разговор о «высшей силе». Феофан Сало утверждал, что никакого бога нет ни в форме «высшей силы», ни в какой- либо другой, и ссылался на слова Бакунина, что, если бы даже бог был, его следовало бы уничтожить.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20