А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Я подошел, спросил, мол, что за тварька? Зверок, мне говорят, из морайских земель, «мона» по-ихнему называется, а по-нашему – «бесьяна».
Эрайн распорол дыру побольше, чтобы разглядеть в темноте двор и прикинуть, далеко ли до ворот. Получалось довольно далеко, но если пройти под слепым пятном, никто не заметит.
– Не уймется никак змей-то… Слышь, мечищами-то так и тренькает!
– Да пусть его тренькает. Не рычит, не бесится, уже хорошо.
Уходить сейчас или подождать пару дней? А чего ждать, пришествия Полночи? Я обещал Лесс найти колдуна, я его нашел. Вернее, ее. Если бы я сидел в клетке у дочери Врана, то мог бы позволить себе небольшой отдых. Но оставаться наедине с рыцарями-монахами, особенно если дракон опять прорвется наружу, что-то совсем не хочется. Фуф, и на душе отчего-то тяжко…
Эрайн мотнул головой, мокрая решетка отозвалась немузыкальным лязгом и скрежетом. Проклятье, не шевельнешься без звона. Какое тут слепое пятно под такой концерт! Даже шум дождя не спасает…
– Братец Лемель, а чего же мы тогда змея в Амалеру везем, раз лорд Ракиты вдвое больше даст?
– А то, Тихоня, что нам не столько золото нужно, сколько новые земли и права. В начале лета архипастырь просил у короля Белую и Розовую башни, что устье Нержеля стерегут, так Найгерт даже слушать не пожелал. Не хочет Моран других волков в своих охотничьих угодьях, потому-то и держит братию на голодном пайке. Давненько Амалеру ни инги, ни деньги, ни найгонцы не щипали, вот Моран нос-то и воротит.
Ничего, подумал Эрайн. Наговорятся, умаются, устанут, замерзнут, отвлекутся.
Он еще немного поворочался, умащиваясь в тесной сырой клетке, обнял себя за плечи. От дыхания вился пар. За грудинной костью что-то тянуло и скреблось, словно пыталось достучаться, но спящий дракон не имел к этому никакого отношения.
Лесс, вдруг понял Эрайн.
Леста.
Лессандир!
Истинное имя будто прорвало плотину – Эрайна с головой окунуло в страх, визг, вой и грохот, бок и плечо обожгло болью, в глазах завертелось черно-алое колесо, на мгновение Эрайн позабыл, где находится.
Дз-з-зень!
Оказалось, он вскочил, врезавшись головой в решетку, из пропоротой парусины хлынули потоки воды.
– Эй! Змей-то буянит! А ну, сиди тихо, ты, тварюка хвостатая!
С девчонкой беда. Беда с девчонкой! Эрайн закусил губу, унимая дрожь. Зажмурился, задержал дыхание, нащупывая тонкую вздрагивающую нить, что связала их души. Нить незримого присутствия, не так уж она и тонка. Трудами смертной эта дорожка неплохо протоптана.
Сейчас, Лесс.
Сейчас я помогу тебе, только продержись немного. Я уже иду!
Ладони Эрайна легли на железные прутья и раздвинули их как сухой тростник. С длинным металлическим шелестом драконье тело вытекло из клетки в ночь.
– Змей вылез! Змей! Вылез! Братия-а-а-а!
Удаляющийся крик, топот, чавканье грязи. В глаза Эрайну откуда-то сбоку бросился сгусток огня. Факел на длинной палке.
– А ну, стой! Пшел назад! Пшел!
Эрайн отмахнулся, когтями содрал пылающую ветошь, зашвырнул ее в лужу. На мгновение огонь жарко лизнул его пальцы. Человек отступил, крестя воздух мечом.
– Сюда! Скорее! Зверь на воле!
Эрайн рванулся мимо, разбрызгивая воду, через лабиринты заднего двора, к воротам, или хотя бы к стене. Крики эхом вернулись сразу с двух сторон, на черных мокрых галереях над головой замелькали огни. Загрохотали сапоги, загремело железо. Под дождем пламя шипело и плевалось искрами, каждый факел окружал рыжий ореол. Эрайн разметал какую-то дощатую перегородку и выскочил на пустой пятачок перед конюшнями. От ворот к нему уже бежали люди с мечами и копьями, плащи хлопали как крыла, на белых налатниках – безобразные пятна оскаленных собачьих голов.
– Дорогу! – рявкнул Эрайн, но из горла вырвался только хриплый рев.
Навстречу вылетело копье, Эрайн сшиб его в полете, однако вдоль ребер жгуче чиркнуло другое. Пока еще не больно, но удар развернул мантикора, приложив загривком о взгорбленную драконью спину, взвизгнули сминаемые лезвия. И – следующий удар, сзади, под левую переднюю лапу, в старую рану.
– Аааррррр!!! – сама собой заорала луженая глотка.
Шшшааархх!
Драконий хвост широким махом смел сразу двоих. Вонь мокрого железа мгновенно проросла пьянящим запахом крови.
Внутри дернулось и пошло разворачивать черные кольца проснувшееся чудовище.
Добились своего… безмозглые людишки, обреченно подумал Эрайн, даже не пытаясь удержать дракона. Не потерять бы сознания. Только бы не потерять сознания…
Дракон заорал снова и закружился волчком, заставляя нападающих отхлынуть. Совсем рядом, в конюшнях, ржали и бесновались лошади, почуявшие Полночь.
– Обходи слева! Окружай его!
– Господи, Вседержитель, Слово Отчее, по великому милосердию Твоему, никогда не покидай нас, рабов Твоих, не предавай нас мятежному змею и не оставь нас на волю сатаны…
– Малыш!
– Получай, аспид!
Удар! Левая рука, спасшая живот от копья, онемела.
Ярость взорвалась в груди как реторта алхимика, кровь превратилась в чистый огонь, даже ночь вокруг посветлела. Убью! Всех, всех, всех!
– Гггрррррр!!!
Пламя факелов смешалось с сиянием аур. Крики потеряли смысл и обернулись собачьим лаем. Гнев вскружил голову. Прыжок! Огненные мячи разлетаются как клубки шерсти. Шшшааррррсс! – свистит хвост, вспарывая толпу, в белесое небо летят брызги и лоскутья, двойной сине-белой молнией блещет холодное железо, окованное серебром, впиваясь под ребра.
Больно!
Теперь уже больно.
Мгновенный испуг – они убьют меня. Не позволят уйти. Их слишком много!
Дракон пятится, оглядываясь.
– А, паскудва, забоялся?! Руби, его, братья!
– Хромает, сука!
– Не надо! Не убивайте его! Малыш!
– Грррррррау!
Воткнувшееся под лапу копье волочится следом, мешаясь, разбалтывая рану. Не-ет, я так просто не сдамся! Порву! Сожру! Растопчу! Человечьи лица с разинутыми ртами снова заволакивает алый туман.
Дракон, уходим, Дракон! Дракон, ты слышишь? Фюльгья, тьма тебя дери, тетеря глухая! Пробивайся к воротам, к стене!
Но дракон не слышит. Дракон хочет убивать.
Проклятье! Эрайн стискивает рану на боку, пальцы липнут и скользят в крови. Он весь мокрый, у него даже с носа каплет. Дракон с рычанием вертит башкой – ожерелье огней раздается шире.
– Тяв-тяв-тяв!
Прямо перед ним подпрыгивает огненный мячик. Слишком близко.
Что-то знакомое.
Дракон смотрит, в памяти медленно ворочаются тяжелые камни. Тявканье раздражает, но…
– М-малыш! Это я, М-малыш! Это я, Ратер!
Острый укол ужаса, узнавание холодом обжигает сердце, звякают волосы, вставшие дыбом.
О, нет, мальчик, полувзрослый человечий щенок, только не ты!
Откуда ты здесь?
Он стоит перед Эрайном с пустыми руками, мокрое пугало в облепившей тело одежде, волосы приклеились ко лбу, по роже течет, глаза – как ямы с водой, в них мерцают отблески факелов.
У него губы дрожат.
– М-м-малыш… – почти шепотом. – Узнай ж-же. Узнай м-меня, Малыш…
– Ратери… – говорит Эрайн.
– Ску, ску, ску… – говорит Дракон.
Такой комок чувств, не разобрать, и смятение, и боль, и боязнь пошевелиться, чтобы – тьма меня побери! – не сломать это хрупкое, бесстрашное, бесценное…
Эрайн так и не придумал, что делать, а Дракон, звеня лезвиями, медленно и неловко лег у ног человека, словно пес.
– О-ххх… – выдохнула толпа.
Кукушонок шагнул между вытянутых лап. Бледное, пестрое от веснушек лицо, губы пляшут, пытаясь сложиться в улыбку. Как же ему страшно! Ему до обморока страшно, но он идет, подходит, совсем близко, вплотную. Эрайн, не выдержав его взгляда, опускает голову.
И ты еще называешь себя волшебником, Эрайн из Сумерек?
Стыдно смертному мальчишке в глаза смотреть.
Холодная, чуть вздрагивающая рука легла на плечо.
– Пассскудва! – кто-то в толпе высказался от всего сердца.
– Братие… да он же… как Карвелег Святой… гляньте, змей перед ним наземь лег!
– Господи помилуй, присмирело чудище!
Люди загомонили.
– Малыш, – шепотом позвал Ратер. – Глянь на меня.
Эрайн, моргая, поднял глаза.
– В тебе, Малыш, дырок понаделали, чуешь? Сейчас отведу тебя под крышу, куда нибудь в сарай. Ты только слушай меня, лады? А я попрошусь с тобой остаться, ни на шаг не отойду. Я ж сюда потому и пришел, чтоб с тобою быть.
Со мною?
Я так долго был один. Ведь никто со мной так и не остался – ни друзья, ни родичи, ни Геро Экель, ни Вран Чернокрылый… а учитель погиб, и Шелари тоже. Сам выкарабкивайся, Эрайн, расчитывай только на себя, маг обязан быть безжалостным. В первую очередь, к себе. Я и Лесс это в голову вбивал…
Лессандир?
Связующая нить дрогнула и отозвалась незримым присутствием. На том конце было глухо, но не пусто. Она жива, и даже, вроде, цела. Значит, сама справилась. Как и учили.
А я не смог. Справиться в одиночку.
– Господин мой, брат Хаскольд! – Ратер оглянулся на монахов. – Разреши с чудом рядышком остаться, он, видишь, спокойный, когда я поблизости.
– Парень, ну ты даешь! «Малыша» придумал! – один из монахов подхромал на костылях, Эрайн видел его вечером, в компании с колдуньей. – Как тебе удалось?
– Лаской и добрым словом, господин хороший. Я привычный, страхолюдин неразумных уговаривать. У нас с отцом работник был, собой великан и силищи немеряной, а ума – как у котенка. С рук у меня ел.
Люди топтались вокруг, бренча железом, огонь факелов змеился и плясал на мокрых камнях. Эрайн смотрел, как пару скорченных тел погрузили на плащи и поволокли в темноту.
– И что, – спросил хромой, – он теперь послушный?
– Работник-то?
– Да нет, чудовище наше!
– А вот приставьте меня к нему, господин мой брат Хаскольд. Со мною он как шелковый станет, вот увидите.
– Ну… ладно. Брат Фальверен, отец Викор! Что скажете?
Осторожно приблизились еще двое монахов.
– Пусть парнишка попробует, – кивнул тот, что помоложе. – Может, с ним и правда благодать Единого?
А старик покачал головой.
– Грешно сомневаться, – тихо сказал он. – Как бы мы не объясняли свершившееся, сие есть чудо Господне, ибо зверь неистовый, как и всякое зло, склоняет голову лишь перед Божьей любовью неизреченной, и не перед чем иным.

* * *
Я проснулась.
Я проснулась от того, что ужасно замерзла в сыром платье и шея у меня затекла. Оказалось, я так и сижу на кровати, завалившись лежащему бандиту на ноги, а в руке у меня мокрая тряпка, которой я вытирала ему лицо.
Фителек в плошке с маслом сильно прогорел и прыскал искрами.
Первым делом проверила, жив ли мой болящий.
Жив. Лоб уже не так пылает, лихорадка немного отступила. Беспамятство перешло в сон. Дай Бог, выкарабкается. Наткнись я на него получетвертью позже, вряд ли можно было на что-то надеяться.
Я встала, чтобы посмотреть в щелочку ставен – слепая мгла на улице и шелест дождя. Спала я всего ничего.
Но видела странный сон.
Странный сон глазами Эрайна. Словно я опять попала в его тело, но только как безмолвный зритель, ничего больше. Я себя не осознавала, мне казалось, что Эрайн – это я.
Все что я видела, слишком похоже на правду. И это случилось не сейчас, а когда корвитины люди рубили мою Скату и когда уходил Ирис.
Эрайн. Дракон. Ратери.
Те, кто остались у меня, кого нельзя забывать. Ратер еще ничего не знает. Надо завтра… то есть, уже сегодня утром сбегать в форт и поговорить с ним.
Когда немного посветлело, я вышла во двор, зачерпнуть воды из переполненной бочки и проверить сарайчик на предмет присутствия там дров или угля. Да не оставит Господь на том свете хозяйственного Камо Барсука, старый хрыч основательно подготовился к долгой суровой зиме. Я перетащила кучу сосновых чушек к печи, вылила воду в котел, но разжигать огонь не спешила. Совсем ни к чему, если горожане увидят дым из трубы заколоченного дома.
Чтобы дым не увидели, нужно – что? Нужно спрятать трубу под слепое пятно. А как накладывается слепое пятно? Леста Омела, ты знаешь, как это делается?
Понятия не имею. Но сделать это надо.
Сбегать к Эрайну в форт и спросить его?
Что он тебе скажет?
Известно, что он тебе скажет!
Стой. Аме Райне это удавалось. Она закляла слепым пятном плащ из шерстяных ниток и надела этот плащ на тебя. Тебя в том плаще никто не увидел.
Сделаем тоже самое. Ибо, как твердил любимый учитель, заклинание заклинает не духов и не таинственные силы – заклинание заклинает самого заклинателя. Плащ нам не нужен, а возьмем мы… возьмем мы… ну, хотя бы моток веревки. Что там бормотала старая перечница?
Что-то на андалате… какие-то стихи. Дехадме, нудохас рейес… дехадме эхкондерло а макула сьега…
Я навязала на веревке побольше узелков, потом поднялась на чердак, через завалы пыльного барахла и поломанной мебели добралась до слухового окошка и вылезла на мокрую крышу. Веревка оказалась достаточно длинная, чтобы обмотать трубу несколько раз.
Дождь перестал, но в сером воздухе висела водяная пыль, и весь небольшой городок тонул в тумане. Зато отчетливо были слышны звуки. Я услышала голоса, смех и выкрики, глухой перестук копыт по горбылю, который заменял тут мостовые, шлепанье тех же копыт по лужам, скрип колес, конский храп, треньканье сбруи. Большая толпа – всадники, повозки, пешие – двигалась мимо нас… похоже, что к воротам. Это же Каланда уезжает! Вместе с Корвитой… и псоглавцы, должно быть, с ней. И мантикора увозят, и Ратера…
Они уезжают!
Конечно, они уезжают. С чего ты решила, что они будут ждать тебя, глупая? Они даже не знают, где ты находишься!
Значит, никого не осталось.
Нет, остался. У тебя на руках больной, и даже если бы его жизнь сейчас не была приравнена к жизни Скаты, ты, Леста Омела, лекарка для бедных, все равно вернулась бы к нему и выхаживала его. Потому что… потому что потому, что тут объяснять, и так все ясно.
И я вернулась к нему, и растопила печь, и согрела воды, и перестелила постель, и заново перебинтовала мокнущие раны, и опять примотала руку к корпусу, и напоила больного горячим, и сидела с ним долго-долго, бормоча бабкины заговоры, заглаживая и заравнивая воздух над его мечущимся в жару телом. Он почти не приходил в сознание. Лихорадка накатывала с новой силой, стоило мне отвлечься на другие дела. Мне казалось, я отгоняю ее бесконечным «пшла, пшла, пшла!..», размахивая мокрой тряпкой, а она, как бешеная собака, рыщет и кружит около нас, ждет, когда я зазеваюсь и норовит вцепиться.
Было уже далеко заполдень, когда я решилась оставить Рохара ненадолго, чтобы разыскать гостиницу, где мы вчера остановились. Хозяин рассказал, что Ратер заходил рано утром, ужасно огорчился, что не нашел меня и просил передать, что он вместе с монахами уезжает в Амалеру. Наш фургон и лошадь все еще стояли в конюшне, и я продала их хозяину за пару золотых. Продешевила, конечно, но мне надо было скорее возвращаться, а прежде купить в городе красного церковного вина, меда, уксуса, камфоры, терпентина или льняного масла и какой-нибудь еды.
И опять, до поздней ночи – бормотание заговоров, обихаживание больного, возня с печкой, а в промежутках – распугивание крыс и раскапывание барсучьего барахла. Нашла аж три штуки шикарных меховых плащей, похоже, ни разу не надеванных. Стряхнув с них шелуху высохшей пижмы, я укутала больного. Среди кошмарного тряпья и побитых молью лохмотьев обнаружилась хорошая одежда, правда, только мужская, зато подходящего размера. Я развесила ее просушиться у печи. Будет что натянуть бандиту на мослы, когда он встанет. Испачканные простыни и бинты я не стирала, а сваливала в большой кожаный мешок, благо у Барсука оказался невероятный запас всего чего можно. Несколько сундуков оказались доверху забиты штуками полотна и тонкого холста, лежалого и поеденного жучками, зато совершенно чистого. Куда он столько копил? С собой в могилу все равно не унес. Зато нам пригодилось.
Ночью мне снилась бешеная собака, она бродила где-то во тьме, за краем освещенного круга, я слышала ее хриплое жадное дыхание и цоканье когтей по утоптанной земле. Под утро меня разбудили, называя Золей, принялись просить прощения, каяться во всех грехах и клясться, что поймают и пожгут какого-то упыря. Я согласилась и на Золю, и на упыря, и на все на свете, но все равно пришлось проснуться, зажечь свет и продолжить сражение с бешеной собакой уже в реальности.
Следующие трое суток, а может, четверо, а может, и больше… слепились в какой-то серый невнятный ком. День и ночь перемешались, из-за сомкнутых ставен в комнате царил полумрак, хотя сами окна я открывала, чтобы проветрить. Мне было все равно, что там, снаружи – утро, вечер, солнце, дождь, осень или уже зима. Время от времени я надевала какое-нибудь старье поприличней и через дворы выходила в город – купить еды, молока или каких-нибудь снадобий. Все остальные нужды удовлетворял безжалостно разграбляемый дом покойного ростовщика.
Я здорово уставала, хотя по большей части просто сидела на постели рядом с больным. Я и спала тут же, рядом с ним, держа его за руку или касаясь плеча. Так было легче охранять его от бешеного пса.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80