А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Рывком, бурливым цветным потоком мелькнули деревья, деревянные перильца, белый куст у самой воды – и ах! распахнулась под ногами темно-зеленая переливчатая пропасть с солнечной рябью по волне, только бы успеть перегнуть тело головой вниз, в обожаемую сине-холодную свежесть… – Полевее сигай, мимо коряги! – истошно орет вослед Потык, но уже поздно: взрыв искристого холода сладко обнимает Данилу и на миг уводит прочь из этого и всякого мира… Но тут же морда фыркает в воде, и ноги взбалтывают под собой перетревоженную глубину – вверх! вверх! наружу к солнцу, к воздуху! Ух и холод… В голове светло и гулко – бездумным зверем поспешно карабкаешься наверх по раскисшей глине ступеней, а у входа уже медведь с веником наперевес… вдруг – что это?! Белым дымящимся комом пронеслось мимо, от порога к обрыву – да это ж Потык, сверкнув голой задницей, завертелся в лихом прыжке и упал вниз, за обрыв берега… хлоп! словно бомба рухнула в болото!
А в бане посветлело, однако жар по-прежнему висит под потолком, и косолапый приятель, виновато клоня долу клыкастую морду, вежливо подает чистое полотенце. А кто мне давеча в плечо вцепился, а?! Косолапая сволочь прячет оловянные глазки и по-суседски громоздится рядом на полке, прижимаясь размокшей жесткой шкурой. «Бес бы тя драл, хрен берложный!» – устало думает Данька, радостно размякая на скамье… И жар будто в радость идет – начинаешь чувствовать тонкий медовый припах кваса, звонкую струю березового душка от подсохшего веника и темные полутона в аромате дубовой закваски в шайке на полу…
– Чаво расселся, гость дорогой?! Чаво опечалился?! Не грусти: горе только рака красит! – снова загудели стены, и русский дух клубами пара и брызг ввалился в избушку гораздо прежде самого Потыка. – На-кось тебе веничек в лапы, нынче твой черед крыльями махать. Будем зараз медведя мыть!
Медведь с потрясающей живостью полез под лавку. Однако от добрых людей не уйдешь: в четыре руки огромная туша с усилием извлечена за задние лапы обратно – под струи воды и пара, под агрессивный прессинг молодых веников! Лупи, лупи мохнатого! Бей мельчей – собирать ловчей! Мыльная волна накрыла его с головой, и на зубастой голове со слипшимися ушами мигом выросла косматая шапка пены – помолодевший Данька ободрился: запрыгал вокруг ревущего зверя, примеряясь к шерстяным бокам тяжелыми ворохами дубовой листвы.
– Ишь, грязи накопил! – торжествовал Потык, охаживая косолапого по раскисшему загривку. – Землей зарос, хоть репу на шее сей! Ну да это не беда. Грязь не сало: потер – отстала! Кваском его попотчуй, Данька!
Нет, не успел Данила обрушить на животное заготовленную бадью с темно-янтарной жижей – слепо тыкаясь в стены, медведь наконец нащупал узкую дверь и с порога сиганул в воду – река всколыхнулась от края и до края, и Даниле показалось, что высокий берег сейчас обрушится в воду вслед за ревущей кучей намыленной шерсти.
– Дело бывает – и медведь летает! – удовлетворенно подытожил Потык, отдуваясь и присаживаясь рядом.
– Только не в гору, а под гору! – подхватил Данька, вдруг припомнив вторую часть этой поговорки. Наверное, в детстве слыхал от деда. И вот на тебе – кстати пригодилась.
– Банька и червяка живит, – хмыкнул Потык, косясь на разомлевшего гостя. – Никак, зажило плечо твое, Данька-коваль? Погоди, мы его еще доброй похлебкой поправим… Бус-тя! Бу-стя!!
В дверь просунулась светлая головка, заморгала синими глазами.
– Бустька, неси скорей варево! Гость изголодался. Не евши и дятел помрет. Только ты это… надела бы чего? Возьми там рушник, на липе сохнет.
Гордо тряхнув косицей, почти швырнула дымящийся горшок об лавку – коротко глянула насквозь, как пионер-герой на немецкого оккупанта: чтоб те подавиться, недобрый гостюшка! А вышитый петухами рушник обернула вокруг бедер, по-детски не беспокоясь об обнаженной груди: отошла в угол и замерла, скрестив руки на животе.
– Напрасно ты его кормишь, дядько Потык! Ведь коганый он, в личине ходил по починку…
– Ты б лучше о похлебке пеклась: уж больно жиденька вышла! Крупинка за крупинкой бегает с дубинкой, – в шутку гневаясь, проворчал бородатый хозяин. – Ох, Господи Боже, каждый день то же: полдень приходит – обедать пора! – посетовал он, поспешно приближая свою миску. Задумался на миг, коряво перекрестил тарелки растопыренным двуперстьем и – замолк, размеренно стуча в донце деревянной ложкой.
Данила не заметил, как прикончил свою долю – однако Потыка обогнать не удалось. Обсосав последнюю косточку, тот старательно вытер бороду кулачищем и смежил веки:
– Ох, жизнь тяжела. Погано мне донельзя: так от сытости ко сну и клонит! Ужас.
– Спасибо. – Данька склонил голову и отодвинул миску.
– Все полезно, что в рот полезло. – Потык, протянув длинную руку, сгрудил в кучу грязную посуду. – Бустенька, ангел мой, ступай ополосни плошки, а мы с гостюшкой потолкуем по-искреннему, по-богатырски.
Напрасно Данила приготовился к расспросам – под искренним разговором хозяин подразумевал всего лишь обращение к крепкому меду в особом горшочке с выцарапанным на боку крестиком. С первым глотком терпкого травяного запаха Данька безошибочно узнал первоклассный продукт с пасеки деда Пошуха – тот, что по гривне за братину.
– Так и есть: дедушкин подарочек, – подтвердил Потык, подливая. – Два дня тому заходил ко мне в гости, оставил черепок отведать. Нет меда лучше боярского да с пасеки дядьки Посуха – у него пчелы песни поют! Сам слыхал. Между первой и второй перерывчик небольшой. За встречку.
– За встречку, – промычал Данька, уже от края чарки отрывая губы. Сглотнул. Поморщился. Выдохнул: – Дед Посух – это старичок такой, в нахлобученной шапке?
– Он. Шапка и верно знаменитая – в такой, говорят, и коленям тепло. Ты его, никак, на ягоднике встретил? Он там обычно шныряет. Муравьям шляхи прокладывает да птицам дупла мастерит! Хе-хе.
– Строгий он, этот Посух. Меня наругал, – пожаловался Данька.
– Значит, поделом. Ну – за легкий парок! Эх, нет луковицы закусить.
– Я там с девкой одной гулял – вот Посух и осерчал. Держи луковицу, у меня заначено. Всегда ношу. С легким паром.
– Ух. Гриб да огурец в брюхе не жилец. Вон под лавкой возьми еще в кадушке – жаль, не успели просолиться. Никогда не успевают. За девку осерчал? Небывалое дело – он обычно поощряет, если девка хорошая.
– Вот я не уверен, что хорошая – в лесу ее встретил. Посух сказал: полуденица.
– Ха! Еще б не осерчать! Ну ты порхнул, не обдумавши. Пригрел змейку на свою шейку. Небось Блуду подцепил? Хотя… откуда бы ей в лесу взяться, она больше по посадам да по селам свирепствует.
– Не, не Блуда. Метанка.
– Ну, это еще ничего. Это ж медвянка-лихоманка! По мне, так и замуж брать – весь век медок пивать! Хе-хе! Наливай, не дрожи рукой. У нас так: глаза боятся, а рот радуется. Ну – за нашего брата, за добрых молодцев.
– Угу. Ух. Действует медок-то.
– Лечит. Слухай, ты мне расскажи про это, про изобретенье твое, а? Ну страсть как любопытно. Правда ли, что твоя антавентова стрела коганую броню насквозь проницает с трехсот шагов? Неужто? А верно ли, будто когань за это изобретенье тебя со свету сживала, кузню твою спалила? Якобы ты секрет свой кузнечный на медной табличке выковал да припрятал, а они за этой табличкой теперь день и ночь рыщут?
Данила тихо замер, отставив опустевшую чашу. Потык тоже замолк, хлопая ресницами – закусив вымазанный в меду ус.
– Не исключено, – проговорил Данька. – Скорее всего, так и было.
– Знаешь, давай-ка за тебя выпьем! – Михайло Потык хлопнул непросохшей чаркой по столу. – Я как услышал, что ты этакое страшное средство против хваленой коганой брони выдумал, сразу решил: найду молодца и сердечно медом напою – вдоволь, самым наилучшим! А ты и сам ко мне гостями – тут как тут. Молодец Данька!
Данила поежился на лавке и даже открыл рот, чтобы объясниться – но Потыка не остановить.
– Просто чудо как рад встрече! Не верится даже: сам Данька-коваль в гости забрел. Вот он медок – а вот и добрый роток! Ха-ха! Признаться… ведь я, грешник, поначалу поверил Бусте, будто ты от когани ко мне прислан. Будто со Свищем и Скарашем с утра только шептался, совет держал! Вот ведь дура девка – чего придумала! Врет, что блины печет – только шип стоит!
– Это правда, насчет Свища. – Данила сказал и испугался внезапной тишины. Даже слышно, как охнула в голос подслушивавшая под окном Бустя, – а Потык чуть не облился медом из занесенной чаши: бросил чарку о стол, словно обжегшись. Ух, мерзкая тишина, поморщился Данька. Даже обрадовался, когда за дверью послышалось хрюканье и сопенье вздымавшегося вверх по обрыву медведя.
– Потапушка… слышь, чего Данька врет? – Потык обернул обескураженное лицо к двери. – Дескать, он и впрямь со Свищем нынче завтракал да противу нас с тобой коварное умышлял! А Свищ-де его за своего поделыцика принял, во всем доверился как собрату!
Мокрый медведь замер на пороге, будто принюхиваясь к услышанному, – потом вперил в Даньку удивленный взгляд желтых глаз и почесал затылок.
– Неужто правда? – Михайло в замешательстве намотал обслюнявленный ус на палец. – Тогда… как же ты сумел Свища да Скараша с толку сбить, коли ты по рождению – дубрович? Ваше-то племя и в торговом ряду лгать не научено – не то что коганого каменошу обхитрить!
– Да вот удалось, как видишь! – быстро сказал Данька, зачем-то заглядывая в свою чарку. – У меня… заклинание одно было, волшебное снадобье. С его помощью и врать научился.
– Потап, стоять!!! – вдруг заорал Потык, бросаясь с места наперерез бурой туче, метнувшейся от порога к столу.
Данила вздрогнул: рядом жарко разверзлась клыкастая звериная пасть! Загребая по столу страшными лапами, медведь с ревом бросился на Даньку – но бородатый Михайло успел как раз вовремя: заслонил широкой спиной, упираясь толстым локтем в мохнатую шею зверя.
– Стоять, леший! Тихо! Шутка это была, пошутил наш Данька! – быстро проговорил он, судорожно нащупывая свободной рукой что-нибудь съедобное на столе; ухватил недоеденную луковицу, с лету обмакнул в мед и затолкнул в хрипящую пасть: – На-кось, Потапушка, полакомись немного! Закуси горе луковицей…
Медведь, ощутив в пасти лакомое, тихо застонал и обмяк. Потык осторожно развернул его мордой к выходу:
– Поди, ангел мой, в лесочек – собери нам малинки к ужину…
Ощущая, как стекает по ребрам холодный пот, Данила одним махом осушил остатки меда в чарке.
– Забыл тебя предупредить… – Михайло вернулся к столу, ободрительно похлопал по плечу: – Потапка никакого вранья на дух не выносит. За триста шагов лжеца пронюхает и враз норовит голову откусить. Молодость у него была тяжкая, с малолетства при прежних хозяевах вранья наслушался досыта. Вот разум и мутится теперь, чуть слово не по правде сказано. Я-то привык уже, а гостям, конечно, неудобно…
– Ничего-ничего, – выдохнул Данила. – Если ты не против, я себе вот сюда немного добавлю… Жаль, нет больше луковиц. Я сам виноват, что неправду сказал. Хотел солгать, чтобы проще – да придется, видно, правду рассказать. Долгий это разговор. Дело в том, что…
– Будь здоров! Ух… Хорош медок.
– Да… Дело в том, что я – не настоящий дубрович. Я из другого века дубрович. То есть родился и правда в этих краях, только… не теперь. А через тысячу лет. Поэтому и соврать могу без труда – там, в будущем, все лгать научились, даже дубровичи. Получается… я не местный, понимаешь? Точнее – не теперешний.
Наверное, от пережитого страху пробило Данилу на откровения. Он с опаской заглянул в лицо собутыльника и вдруг не узнал его: впервые круглые глаза Потыка – светло-серые с ярким темным ободком, как у волчонка, – посмотрели совершенно серьезно. Хотя… возможно, показалось нетрезвому Даньке.
– В прежней жизни тоже звали Данилой. И родился в окрестностях Мурома – по-вашему, Морама. Жил себе жил, добра наживал, о вашем времени только из книг узнавал: разные там богатыри и князья… Вдруг все помутилось, какая-то путаница… Чудом поменялся местами со здешним Данькой-ковалем. Вчера утром проснулся на вашей земле, и здешние меня за Даньку принимают – видимо, одно лицо… А мне что делать? Надо как-то жить!
Михайло спрятал взгляд, недовольно насупился – ухватил пальцами горшечное горлышко, опрокинул в чарку. «Дурак, зря проболтался», – Данька вытер ладонью сухой лоб.
– Я слыхал про такое, – спокойно кивнул Потык. – Серебряный Колокол?
XIII
Полковник Васин приехал на фронт
Со своей молодою женой.
«Аквариум»

Так Данила узнал странную историю отца Леонтия – ростовского миссионера, создавшего в начале XVI века единственный в человеческой истории Серебряный Колокол.
Потык рассказывал тяжело, будто нехотя: да, был у нас похожий случай. В честном городе Ростко, где самого Потыка воспитали приемные родители, несколько лет назад возникла небольшая христианская община – одна из первых на диком залесском севере Руси. Всего-то дюжина домов объединились в новорожденный приход полуподпольной церкви – во многом благодаря воодушевленной деятельности священника Леонтия, весьма известного и состоятельного человека. Этот Леонтий в юности попал в плен к крещеным варягам и много странствовал за Вирянским морем, побывал в Ледяном городе, Царьграде и Млетоке. Вернулся на родину православным священником, будучи рукоположен в гордом царстве Марко-Королевича, что в стране белых србов. В отчем городе Ростке немедленно приступил к проповеди христианства: в числе прочих батюшка крестил всю семью Михайлы Потыка – его самого и родителей-восприемников. С течением времени прихожан становилось все больше, чему немало способствовала добрая слава Леонтия; его дом всегда был полон гостей – даже странники из далеких стран забредали к главе ростокских христиан на ночлег и честную беседу. Вскоре деятельный священник обустроил себе новый терем, женился и обзавелся первенцем – поповича назвали Алешей.
И вот… три года назад с обожаемым батюшкой случилось несчастье: глухой ночью в начале зимы он исчез из собственного дома – словно похитили злые люди, кто-нибудь из многочисленных недругов христианской общины. Исчез будто по волшебству. Ни прощальной весточки, ни следов схватки не удалось обнаружить в опустевшей спальне. Верные друзья и простые прихожане день и ночь искали следы пропавшего священника – однако все усилия были тщетны. Наконец, к исходу третьего дня Леонтий сам постучался в двери своего дома – исхудавший и оборванный, с незнакомым пламенем в очах… Говорил странные речи и размахивал руками как полоумный, в лицо не узнал собственного сына. Прогнал из дому жену, отказался даже обняться с ней после тяжелой разлуки! У попадьи оступилось сердце, едва выходили… Священника будто подменили – однако прихожане, поплакав и помолившись, просили его возобновить богослужения и вернуть жену обратно в дом.
И тут Леонтий, собрав весь приход у себя на дворе, произнес страшную речь. Он признался, что вовсе не является тем отцом Леонтием, который жил прежде среди этих людей. Он прислан сюда из грядущего века силою небывалого волшебства, пробужденного к жизни ударом Серебряного Колокола. Он – всего лишь двойник истинного батюшки Леонтия, его зеркальный потомок из страшно далекого будущего, из немыслимого, гремучего и пламенного 15… года по Рождеству Христову! Поэтому он не прикоснется к жене прежнего, здешнего отца Леонтия. И не признает своим сыном босоногого сорванца Алешку-поповича. Он – всего лишь гость в этом времени и явился сюда с важной и непростой целью, которую необходимо достичь для большой русской победы в будущем.
Там, откуда он явился, новый Леонтий принял обет – и готов выполнить свою задачу любой ценой, даже если ради этого придется переворошить грязное белье прошлого и песчинка за песчинкой пропустить сквозь пальцы солнечный поток времени.
Прежний, здешний и любимый ваш батюшка скоро вернется, говорил новый Леонтий. Как только будет выполнен мой долг в вашем диком времени, я вновь ударю в волшебный Колокол. Тогда все обернется на свои места: каждый возвратится в родное время. Так сказал этот небывалый человек и ушел из города Ростка, ушел от соседей-христиан куда-то на полдень, по Прямоезжей дороге на Престол. А прихожане, погоревав, разошлись по домам – молиться и ждать, когда вернется их обожаемый батюшка, чтобы возобновить богослужения в потайном храме.
С тех пор прошло уже более трех лет. Никто не пришел в Ростко к тамошним христианам. Ни прежний отец Леонтий – ни новый. Видно, непросто оказалось гостю из грядущего века исполнить свой неслыханный обет. Всякое бывает в жизни: не дай Бог, конечно… Человеческим костям недолго сохнуть под жарким солнцем на обочине Прямоезжей дороги.
Видимо, Михайло и самому не понравилась эта грустная шутка. Он прервал рассказ и поспешно опустил усы в свою чарку, прикрыл тоскующие глаза ресницами – густыми, как у гусарских офицеров на полотнах эпохи Александра I.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64