А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– А что ты будешь делать, когда я снова вернусь? К тому же ты не можешь принудить меня уехать силой. Ты не имеешь права мной распоряжаться. Ты мне не отец и не муж.
Эми встала и вздернула подбородок так, как, она видела, делает Джорджина, когда Эйкен пытается ей указывать.
Калем смотрел на нее долго, не говоря ни слова, размышляя. Девушка видела это по его темно-синим глазам.
– Вот уж не думал, что ты такая упрямая, малышка!
– Вот уж не думала, что ты такой тиран и деспот.
– Кто деспот? Я?
– Да. – Эми твердо кивнула. – Это, должно быть, фамильная черта. Ты говоришь, как твой брат.
– Господи помилуй!.. Неужели? Какой ужас!
Калем оторвался от стены и подошел к Эми. Он долго смотрел на нее, прежде чем положил наконец руки ей на плечи. Она не отвела глаз.
– Не думаю, чтобы это было хорошо, малышка.
– Что?
– То, что ты здесь.
– Тогда скажи мне, пожалуйста, Калем, где я, по-твоему, должна быть.
– У себя дома, где ты могла бы жить по-прежнему, как ты жила до того момента, когда мой братец ворвался в твою жизнь, внеся в нее эту сумятицу.
Девушка язвительно рассмеялась:
– Ах вот как! Это уже интересно. Моя жизнь была такой замечательной прежде! – Эми покачала головой, потом подняла глаза на Калема. – Моя жизнь была сплошной неразберихой. В ней все перевернулось вверх дном еще задолго до того, как появился Эйкен.
– Ты слишком юна, для того чтобы в твоей жизни могло что-то перевернуться.
– Я вовсе не чувствую себя юной. Я чувствую себя ужасно, ужасно старой.
– Но это ведь неправда! Ты молода!
– Нет, послушай меня, пожалуйста, Калем! Тебе я, может быть, кажусь молодой, но я так себя чувствую, будто все у меня позади. Я везде не на месте. Я смотрю на все не так, как другие люди, Калем. Жизнь оказалась совсем не такой, какой должна была быть, по крайней мере, не такой, какой я ее себе представляла.
– Это всегда так бывает.
– Но я постоянно в смятении. Я даже не знаю, куда мне идти и что делать. Даже мой дом перестал быть для меня домом, с тех пор как мои родители погибли.
– Как это произошло?
– У моего отца было несколько предприятий. Они с мамой поехали в Балтимор. Я должна была приехать к ним через неделю, но ночью в гостинице, где они остановились, случился пожар. Они были на верхнем этаже и не смогли выбраться... – Голос Эми прервался.
Калем притянул ее к себе и так держал, тихонько поглаживая плечи девушки. С ней так давно уже никто не был нежен, что Эми расплакалась, уткнувшись ему в грудь:
– Это так глупо!
– Горе не может быть глупым.
Эми повернула голову и прислонилась щекой к его плечу.
– Они не могли оттуда выбраться, Калем!
– Мне очень жаль, малышка! – Калем погладил ее по голове. Спустя немного времени он спросил: – У тебя нет других родственников?
– Нет. Мой папа был сиротой, а последний из маминых родственников умер, когда я была еще ребенком. Мои родители – единственные близкие мне люди. – Девушка посмотрела на Калема. – Так что, как видишь, мне не к чему возвращаться. Когда твой брат похитил меня, жизнь моя была совершенно пуста. Вот здесь. – Она указала на сердце. – Все у меня в душе как будто умерло.
– Со временем все это пройдет, малышка. Нужно только подождать. Когда мы молоды, ожидание кажется нам нестерпимым.
– Я вовсе не так молода.
Калем засмеялся:
– У тебя впереди еще долгая жизнь.
– Но если это так, мне нужно ее чем-то заполнить. Я прочла твой дневник. Сколько тебе было лет, когда ты начал работать с эмигрантами?
– Это было десять лет назад. Мне было тогда девятнадцать.
– А мне уже двадцать, Калем.
– Но я же мужчина.
Эми нахмурилась, потом отступила.
– При чем здесь это? Тебе было девятнадцать. Мне двадцать. Ты мужчина. Я женщина. Разве оттого, что я женщина, я меньше способна заботиться о других?
Калем взъерошил волосы:
– Я не это имел в виду.
– А что ты имел в виду? Или ты думаешь, что, раз я женщина, я не должна иметь призвания, как ты? Мне что же – посиживать сложа руки, пить чай и вышивать, не замечая ничего вокруг себя? – Эми подбоченилась. – Если ты именно это хотел сказать, Калем, тогда это довольно-таки глупо с твоей стороны.
Калем, казалось, был не на шутку озадачен:
– Ты вывернула мои слова наизнанку.
– Я пытаюсь объяснить тебе, что я чувствую. Это очень много значит для меня. – Эми подошла к Калему и положила ладонь ему на грудь. – Ты очень много значишь для меня.
Калем посмотрел на ее руки, точно не знал, как ему поступить, потом накрыл их своими ладонями, и так они постояли немного.
Эми попыталась объяснить:
– Я хочу помогать. Быть может, если я смогу помочь хоть кому-нибудь, если смогу изменить к лучшему жизнь хотя бы одного человека, моя собственная жизнь перестанет мне казаться такой пустой и никчемной. Ты понимаешь меня?
– Ох, Эми, малышка! Я все это прекрасно понимаю.
– Тогда ты разрешишь мне помогать тебе?
Калем покачал головой, точно не желая соглашаться, однако сказал:
– Ну да.
Девушка широко улыбнулась ему:
– Вот и хорошо. А то ведь я бы все равно не уехала.
Калем засмеялся и развернул ее за плечи.
– Ладно, а теперь тебе придется выйти. Мне нужно тут кое-что сделать. Иди на палубу. Если ты поторопишься, то увидишь, как корабль входит в гавань. На это стоит посмотреть.
Эми оглянулась на него через плечо:
– А ты пойдешь?
– Я скоро выйду.
Девушка поднялась по ступенькам трапа и вышла на палубу; она остановилась у поручней, оглядываясь вокруг.
Горы вдалеке стали густо-лиловыми, цвета вереска. Острые неровные очертания сосновых лесов, покрывавших холмы, четко вырисовывались на горизонте. Река казалась тонкой серебряной лентой, сбегающей со склонов холмов, где она, разливаясь, безмятежно текла среди вспаханных зеленых полей, маленьких ферм и домиков, видневшихся там и сям по холмистым речным берегам, мимо причалов и верфей и впадала в широкую открытую бухту.
Сильный ветер, задувавший с моря, гнал волны к берегу, и чайки кружили в синем безоблачном небе, крича, надрываясь, словно глашатаи, несущие какую-то весть. Эми перешла к другому борту. Оттуда был прекрасно виден корабль; он шел им навстречу, с парусами, надутыми ветром, скользя по волнам прилива вверх, к устью реки.
Высоко на его мачте вился американский флаг; его красные и белые полосы струились, переливаясь, точно ленты майского дерева на ветру. Эми видела людей, столпившихся у поручней и вглядывавшихся в панораму берега, как и она; она думала, сколько же таких кораблей и сколько людей уже прибыли сюда по этой же самой реке.
Девушка видела, как матросы снуют вверх и вниз по мачтам и верхним палубам, словно скворцы в кронах высоких деревьев. Они тянули канаты, направляя корабль вверх по реке, к пристани. Среди пассажиров царило какое-то странное, угрюмое молчание. Они просто стояли и озирались вокруг.
Эми услышала шорох и обернулась.
Калем стоял на палубе лицом к ней, но смотрел он на корабль. Никто, глядя на него, не усомнился бы в том, кто он такой. Он не был похож ни на того человека, которого Эми впервые увидела в ту туманную ночь, ни на того, кто спас ее тогда из пещеры. Он был похож на того, кем он был: вождем клана. Мак-Лаклен из рода Мак-Лакленов одет был в килт – клетчатую юбку шотландских горцев, из-под которой виднелись его мускулистые ноги, обутые в грубые башмаки. На нем была черная шерстяная куртка с серебряными пуговицами, через могучее плечо перекинут красный плед. Берет с пером, сдвинутый чуточку набок, покрывал его темные волосы, и он – такой высокий и гордый – отличался от всех мужчин.
При взгляде на него у Эми перехватило дыхание. Калем, точно почувствовав это, повернулся, посмотрел на нее долгим взглядом, потом пошел к пристани; там к нему подошли те люди, с которыми он встречался в Портленде, – Мак-Дональды в своих зеленых пледах.
В следующее мгновение воздух наполнили звуки волынки, и мужчины пошли за волынщиком вдоль причала. Ничто не нарушало тишины, кроме живых и ритмичных мелодий волынки. Даже чайки – и те умолкли, точно сознавая торжественность момента.
Взгляд девушки следовал за Калемом. Эми просто не могла отвести от него глаз. Мужчины остановились у нижних ступенек трапа. Мелодия волынки взмывала все выше и выше, потом оборвалась, и отзвуки ее растаяли в воздухе.
С борта корабля раздались приветственные возгласы, в воздух взлетали береты. Овации, крики звучали долго – минуты казались вечностью. Когда наконец приветствия затихли, Эми почувствовала, что по щекам ее текут слезы.
Девушка заметила, как взгляд Калема скользнул туда, где она стояла, все еще держась за поручни. Улыбнувшись, она помахала ему рукой. Тут вступила другая волынка – ее звуки доносились с палубы корабля, и шотландцы сошли по сходням со всеми своими пожитками, увязанными в небольшие узелки или перекинутыми через плечо. Эми слышала, как люди говорили, что звуки волынки рвут сердце на части, и так оно, конечно, и было бы, если бы ее сердце не было похищено раньше. Но оно принадлежало человеку, который стоял на пристани в красном пледе и килте, высокому и благородному шотландцу с черными как смоль волосами.
Глава 41
Когда во цвете юности беспечной
Канатоходка Силия танцует,
Она своим искусством – чудным, вечным –
То страхи, то надежду нам дарует.
Она то приседает, то взлетает,
Вот – ножка грациозно поднята...
И мы не знаем, что нас восхищает –
Ее искусство или красота.
Неизвестный автор
Калем нашел Эми в зале для собраний – громадном помещении в здании склада неподалеку от пристани, где шли основные работы. Он не окликнул ее, не стал проталкиваться к ней через толпу. Он просто стоял и смотрел на нее, как делал это в течение стольких дней и стольких ночей.
Он никогда еще не видел, чтобы девушка работала так усердно. Вот она протягивает кому-то одежду или примеряет зимнее пальто на мальчугана. В следующую минуту она уже подает еду очереди голодных людей, дважды обвившейся вокруг здания. Он видел, как она чистит картошку, моет посуду, складывает одеяла и помогает молодой матери кормить ее капризных двухгодовалых близнецов. Видел, как она пытается говорить по-гэльски и как это развлекает стоящих рядом с ней. Она уверяла, что язык этот слишком уж труден для нее. Калем знал, что это не так. Он знал, что на самом-то деле Эми гораздо умнее. Но он также понимал, ради чего она это делает. Ей хотелось, чтобы эмигранты, плохо говорившие по-английски, посмеялись бы над ней и ее забавными усилиями и им захотелось бы самим попытаться говорить на чужом языке.
Он видел, как Эми проходила через зал поздно вечером, пробираясь между всеми этими людьми, устроившимися на ночь на матрасах прямо на полу. Она все еще продолжала раздавать одеяла, так как беспокоилась, что кому-нибудь может не хватить. Девушка быстро поняла, что многие из эмигрантов слишком робкие и стесняются попросить даже то, в чем нуждаются, а многие боятся просить, так как умеют говорить только по-гэльски.
Все, что бы Эми ни делала, она делала с ласковой улыбкой и с такой кипучей энергией, что Калем почувствовал себя уставшим даже оттого, что просто наблюдал за ней. Он никогда не встречал такой девушки, как Эми. У него, правда, редко находилось время, чтобы близко знакомиться с женщинами, но он был рад, что нашел его для Эми.
Калем уважал ее, а его уважение было нелегко заслужить. Даже мужчинам приходилось немало потрудиться, чтобы завоевать уважение Калема. Он был беспристрастен и резок в суждениях. Эйкен считал, что Калему хочется, чтобы все были так же скрупулезны и аккуратны, как он, и он сердится, когда не встречает подобного в людях, отсюда и его резкость.
Калем не знал, так ли это, он знал только, что Эми – это та девушка, которую ему хотелось бы узнать поближе, и для него не имеет значения, похожа она на него или нет. Она не была ни медлительной, ни методичной и не питала особого пристрастия к распорядку. Смотреть на нее было все равно что наблюдать за стрекозкой, порхающей с цветка на цветок. Это было все равно что удержать водопад в ладони или пытаться поймать ветер.
Сейчас она стояла футах в двадцати от него, окруженная женщинами. Калем видел, как она хмурится; он понял, что девушка внимательно вслушивается в то, что говорят эти женщины, желая уловить смысл того, что те пытаются сказать по-английски.
Он видел ее такой с самого первого дня. Когда же она не понимала того, что они говорят, то находила кого-нибудь, кто мог бы перевести, или же напрягала воображение, пытаясь догадаться, что им могло понадобиться.
Она не думала о том, как выглядит. Спутанная светлая коса падала ей на спину. Влажные вьющиеся пряди выбились на щеки. Калем смотрел, как она отбрасывает их прочь, слушая и в то же время складывая одеяла. Лицо ее было влажным от пота, а платье обвисло, измялось, и кто-то из ребятишек забрызгал его своим ужином.
– Ну и сколько ты еще собираешься ждать? – Энгес Мак-Дональд похлопал его по плечу.
– Ждать чего?
Энгес кивнул на Эми:
– Эту девушку. Сколько ты еще собираешься здесь торчать и пялиться на нее, как сумасшедший, прежде чем женишься на ней?
– Пялиться? Как сумасшедший? – Калем чуть не поперхнулся на этом слове.
Энгес расхохотался:
– Ну да. Посмотрел бы ты на себя со стороны, Калем! Робби и Дугалд бьются об заклад, сколько ты еще так продержишься. Робби говорит, что последние два дня ты гоняешься за ней, точно гончая за кроликом.
«Как сумасшедший?»
Энгес посмотрел на него, потом покачал головой:
– Я знаю, что тебя мучает. Но послушай совет старика – брось ты эти терзания да веди-ка ты эту девушку прямиком к преподобному Монро. Так проще, чем бороться с этим, – вот что я скажу тебе, парень! – И Энгес отошел.
«Как сумасшедший... гоняешься за ней, как гончая за кроликом... Жениться на ней?»
Калем не двигался с места; ему показалось, что окна в зале стали вдруг очень маленькими. Он оглянулся вокруг, но ничего не увидел. Как будто глаза его больше не подчинялись ему. Калем потряс головой, потом взъерошил волосы. Он опять посмотрел туда, где только что стояла Эми, но ее там уже не было.
Он чувствовал, что ему необходимо увидеть ее – сейчас же. Ему просто нужно было посмотреть на нее. Для того чтобы разобраться в себе, понять, что с ним происходит. Калем не думал, что сможет заговорить с ней прямо сейчас. Но он должен был увидеть ее. Он обвел глазами комнату и стал протискиваться сквозь толпу. Однако нигде в этом громадном помещении не было видно ее улыбки или ее длинной светлой косы. Нигде не было слышно ее смеха.
Калем решительно направился к двери. Он прошел мимо Робби Мак-Дональда, и тот окликнул его, но Калем не остановился. Он толчком распахнул дверь, и кто-то тихонько заскулил, точно пес, подвывающий на луну. Это, разумеется, Робби, но Калем не стал обращать внимания. Ничего. Он еще расквитается с этим проклятым Мак-Дональдом. После того как отыщет Эми.
Он шел вдоль причала, спрашивая, не видел ли ее кто-нибудь. Потом прошел мимо склада с другой стороны; там, на просторном лугу с только что скошенной травой, ребятишки играли и резвились на свободе после месяца заточения на борту корабля. Тут-то он и нашел ее... вернее, заметил ее головку.
Она мелькала – то вверх, то вниз – в стайке маленьких девочек. Калем подошел ближе, стараясь представить, что Эми может там делать.
Ее голова вместе с косой то взлетала вверх, то ныряла вниз; снова вверх – снова вниз.
Калем был уже футах в десяти от нее, когда разглядел яснее. Она прыгала через веревку, распевая какую-то нехитрую песенку про блошек и кошек, про пару резвых ножек и сухой горошек.
Мак-Дональды были правы. Он гонялся за ней, словно гончая. Калем сунул руки в карманы и стоял так, отчасти успокоенный, отчасти, напротив, испуганный тем, что он чувствовал к ней.
Калем никогда и ни в ком по-настоящему не нуждался в своей жизни, ни разу не чувствовал подобной потребности, тем более в женщине. Он был уверен, что женитьба не для него. Он так привык жить один, так долго оставался холостяком, что одиночество стало как бы частью его привычного распорядка. А поскольку это стало привычкой, ему вовсе не хотелось менять ее. В этой привычной, размеренной жизни была надежность. Жизнь нравилась ему такой, какая она есть.
Если что-то в его жизни не ладилось или ожидания его не сбывались, он бился и боролся что было сил, чтобы все было по-прежнему – продумано, размерено, рассчитано до мелочей, – как будто подобная упорядоченность могла исправить то, что на самом деле нуждалось в исправлении, – его одиночество; Калем был одинок, но где-то в самой глубине его души все в нем восставало против этого.
Но, когда он услышал этот смех, когда увидел, как Эми играет с детьми и прыгает через веревку в такт смешной и нелепой считалке, так что коса ее взлетает и подпрыгивает, а юбки взмывают чуть ли не до самых икр, он забыл обо всем.
Потому что рядом с Эми не могло быть ни повседневности, ни обыденности.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32