А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Джорджина опустила глаза, разглядывая ладонь. Она была такой огромной, что захватила почти всю ее руку до локтя, и крепко сжимала ее. Дыхание у нее перехватило, и девушка опять перевела взгляд на его лицо.
– Не двигайся.
Он снова взглянул на дочь острым, пронзительным взглядом.
– Я хочу слышать правду, а не одну из твоих бесконечных историй, Кирсти.
Зубы девочки начали отбивать дробь; она вся сотрясалась от дрожи; то же было бы и с Джорджиной, если бы она могла себе это позволить.
Все они промокли до костей, а вокруг был холодный влажный туман и еще более холодный сырой песок.
Казалось, Эйкен совершенно этого не замечал.
На миг воображение вернуло Джорджину в прошлое – маленькая девочка, вот так же сидящая на песчаной дюне, дрожащая от пережитого ужаса и непосильного напряжения. Тогда, как и сейчас, никто не обращал на нее внимания.
В душе у нее что-то дрогнуло, и Джорджина притянула к себе девочку, прижав ее так крепко, что влажная головка ребенка доверчиво скользнула к ней под подбородок.
– Ради всего святого, вы можете прочитать ей нотацию позже! – Эйкен резко взглянул на нее. – Отведите бедняжку домой, пока она окончательно не замерзла.
Приподняв на мгновение голову, девочка взглянула на Джорджину; тело ее сотрясала дрожь, леденящая, судорожная, с которой невозможно совладать. Джорджина знала, что это такое, ее тоже всю трясло. Однако она молчала. Она ответила на резкий взгляд Эйкена своим собственным твердым взглядом.
Рука его опустилась. Взгляд скользнул с Джорджины на дочь. Он еще раз сквозь зубы выругался, потом взял что-то, лежавшее на песке, и накинул на них.
Это была его куртка. Джорджина и глазом моргнуть не успела, как он уже стоял, возвышаясь над ними. Еще секунда – и он, подхватив их на руки, понес сквозь туман.
Глава 18
Будь почтителен к старшим, в особенности если таковые имеются.
Марк Твен
Кирсти, нахмурившись, разглядывала темноволосую женщину; та съежилась, завернувшись в домотканое одеяло, такое же, как у нее, и сидя рядом с ней на шерстяном половичке. Обе они были заперты в ванной, а ласковое жаркое пламя плясало в углу в камине.
Женщина не отводила глаз от своих рук, крепко сжатых в кулаки; она прижимала их к груди, точно сердилась. Если бы она нравилась Кирсти, девочка сказала бы, что она очень хорошенькая, может быть, даже красивая.
Джорджина подняла на нее глаза, словно почувствовав, что девочка думает о ней.
Кирсти свирепо посмотрела на нее. Ей показалось, что длинные мокрые волосы девушки – на самом деле клубок перевившихся черных змей, которые ужалят, если подойдешь к ним ближе. Кожа ее была белая. А разве у призраков не белая кожа? Конечно же, белая. Они ведь на самом-то деле умерли, так что и крови в них совсем не осталось. У этой девушки были змеиные волосы и кожа, как у призрака, и... злобные, коварные глаза, как у дикой австралийской собаки, которые как раз в эту минуту смотрели на нее. Кирсти попыталась посмотреть на нее так, как смотрела на одноклассников, когда они давали ей почувствовать, что она недостаточно хороша для того, чтобы играть с ними. Усевшись прямее, она заявила:
– Ты мне не нравишься.
– Прекрасно. Я тоже не в восторге от тебя.
Девушка откинула волосы со лба, и они упали ей на спину. Они были такие длинные, что концы их касались ковра.
Не обращая внимания на Кирсти, девушка, нахмурившись, осматривала ванную комнату. Она долго разглядывала бак для воды и трубу, потом еще раз огляделась вокруг.
– Ни единого окна, – пробормотала она через минуту.
Кирсти с подозрением наблюдала за ней. Раз она ищет окно, значит, собирается стянуть еще что-нибудь, а может быть, хочет удрать.
– Папа запер дверь, так что ты теперь не выйдешь отсюда!
– Благодарю тебя за эти ценные сведения! Вряд ли я сумела бы сама до этого додуматься, тем более что окна не относятся к выдающимся архитектурным деталям этого помещения.
– Что значит – выдающимся?
– То, чем твой отец не является.
Кирсти не нравилось, когда взрослые вели себя так – делали замечания и насмехались, уверенные, что она их все равно не поймет. Но она не собиралась показывать этого девушке. Поплотнее завернувшись в одеяло, Кирсти пристально уставилась на нее, надеясь, что от этого взгляда той станет не по себе.
Девушка ответила ей таким же взглядом, и у нее это лучше получилось; Кирсти показалось, будто эта девушка может прочитать любую мысль, промелькнувшую у нее в голове. Девочка попробовала думать о чем-нибудь гадком... о змеях, пауках и о линейке мисс Харрингтон. Однако девушка больше не обращала на нее внимания. Она говорила сама с собой, что-то бормоча о похищении.
Кирсти высоко подняла подбородок.
– Папа ни за что не позволит тебе похитить меня или Грэма.
– Похитить тебя? – Девушка рассмеялась. – Вот так идея!
– Мой папа – самый храбрый и самый сильный человек на свете.
Девушка перестала смеяться. Она на мгновение умолкла, пристально глядя на Кирсти, так, будто хотела сказать что-то очень плохое. Но ничего не сказала; вид у нее был такой серьезный, сосредоточенный, какой Кирсти норовила придать себе на уроках арифметики.
Замок неожиданно щелкнул, и обе они одновременно обернулись. Ее отец стоял в дверях, целиком заполняя проем, как те фигуры на портретах в Харрингтон-Холле, едва не вылезавшие из своих больших рам.
– Так, так... – сказала девушка голосом, в котором слышалось омерзение. – Глядите-ка! А вот и Самсон!
Кирсти опять оглянулась на девушку, проверяя, не смеется ли та над ней. Однако та смотрела на ее отца одним из тех колючих, враждебных взглядов, какие бывают у людей, когда они хотят показать вам, что собираются с вами расквитаться. Таким же отвратительным взглядом смотрел на нее Честер Фарради, когда вытащил наконец свою глупую голову из грязного ведра.
Через руку у отца была перекинута сухая одежда; он не отрывал глаз от девушки. Было не заметно, чтобы он сердился, однако девушка, казалось, полностью завладела его вниманием, ради которого Кирсти приходилось прилагать столько неимоверных усилий.
– Она воровка, – напомнила Кирсти отцу.
Тот на мгновение перевел на нее взгляд:
– Глупышка! Она ведь спасла тебе жизнь.
– Я умею плавать.
Она и правда умела плавать.
Отец посмотрел на нее так, будто хотел возразить, однако ничего не сказал. Он просто кинул ей сухую пижаму. Девочка быстро переоделась, не сводя с него глаз. Отец закрыл дверь и прошел через комнату, остановившись рядом с девушкой с волнистыми волосами; та едва не свернула себе шею, пытаясь заглянуть ему в лицо, такой он был высокий.
– Я ведь уже просил тебя снять эту мокрую одежду, Джорджи.
Девушка покрепче закуталась в одеяло, скулы ее напряглись.
– И не подумаю.
Они смотрели друг на друга – долго, не отрываясь. Кирсти сидела, наблюдая за ними, переводя взгляд с одного на другого. Все было как-то странно, в воздухе чувствовалось напряжение, как это бывает перед грозой, когда все затихает и птицы внезапно куда-то прячутся. Кирсти очень не нравилось, как ее отец смотрел на эту Джорджи. Девочка и сама не понимала почему. Ей только хотелось, чтобы он перестал так смотреть, и внутри у нее что-то больно сжималось; так бывало с ней иногда. Так, словно у нее болело сердце или какая-нибудь важная часть ее начинала неожиданно съеживаться, грозя исчезнуть совсем. Такое бывало с ней, когда Кирсти готова была сделать какую-нибудь невероятную глупость – заплакать, к примеру.
– Значит, ты предпочитаешь остаться в этой мокрой одежде и замерзнуть окончательно. – Отец как-то странно улыбнулся – такая улыбка бывала у Грэма, когда он знал какую-нибудь тайну и не хотел говорить ей.
– Я прекрасно себя чувствую.
Оторвав наконец взгляд от этой змеи, отец перевел его на Кирсти:
– Иди к себе в комнату. И ложись спать.
Кирсти не шелохнулась, она молча смотрела на отца; тот снова отвернулся от нее. Он наклонился и, обхватив за талию девушку, приподнял ее и поставил на ноги рядом с собой. Он что-то сказал ей, но так тихо, что Кирсти, как ни старалась, ничего не смогла расслышать. Никто из них не заметил, как девочка встала, пытаясь подойти к ним поближе. Она тихонько продвигалась, пока не очутилась так близко, что капли холодной воды, стекавшие с разорванного платья девушки, упали на ее босые ноги.
Белые, как у призрака, щеки девушки стали вдруг ярко-пунцовыми, и она произнесла:
– Я бы не стала этого делать, будь я на вашем месте.
– Что это – вызов, Джорджи?
Кирсти потянула отца за рукав, задрав голову и глядя на них снизу вверх:
– Чего не стала бы делать?
Они оба обернулись.
– Я же велел тебе идти спать.
– Я не устала.
Отпустив на мгновение девушку, отец взъерошил свои волосы. Потом он снова перевел глаза с Кирсти на девушку:
– Сними с себя все мокрое и переоденься вот в это. – Он протянул ей одежду. На самом верху лежало что-то зеленое, блестящее и очень знакомое.
– Нет! Это мамино!
Кирсти выхватила платье из рук девушки и крепко прижала к себе, чтобы никто не смог отобрать его.
Отец посмотрел на нее так, точно она ему дала оплеуху.
– Это мамино, – повторила Кирсти и, к своему ужасу, почувствовала, что сейчас заплачет. Слезы волной поднялись из ее груди и стояли в горле, мешая дышать, как мокрая глина, которая липнет к ногам и мешает идти.
– Это ведь только платье, – сказал отец. – Что здесь такого?
Кирсти не ответила ему. Она не отводила глаз от платья, усеянного темными влажными крапинками ее слез.
– Замечательно вы это придумали, мистер Мак-Олух, – пробормотала девушка.
– Откуда я мог знать, что она так поступит?
– Разумеется, вы не знали! Еще бы, ведь для того чтобы это понять, требуется хоть капля соображения!
Отец еле слышно выругался, потом взглянул на Кирсти, сердито нахмурился:
– Ты что, плачешь? – Девочка подняла на него затуманенные глаза; она совсем ничего не видела из-за этих проклятых слез. – Ты плачешь, – сказал отец так, словно она обманула его надежды.
Кирсти развернулась и бросилась мимо них к двери и дальше по коридору, волоча за собой платье. Она бежала, пока не очутилась в темной спальне, рядом с Грэмом. Кирсти захлопнула дверь и привалилась к ней спиной, на секунду у нее перехватило дыхание. Грэм по-прежнему спал. Кирсти была в этом уверена, поскольку тот не шевелился. Когда глаза ее привыкли к темноте, девочка заметила, как ровно он дышит. Ее брат никогда не плакал, вспоминая об их матери или думая об отце. Грэма не мучили кошмары по ночам, и он отправлялся в постель, как только ему было сказано – Кирсти стояла, крепко прижавшись к двери спиной и оглядывая темную комнату. Здесь было очень тихо; такое затишье бывает в воздухе перед сильными холодными бурями, которые налетают по временам.
Бояться было нечего. Чудовища не жили в высоком стенном шкафу с зеркальными дверцами. Ни змеи, ни аллигаторы не прятались под кроватью, так что они не смогут схватить ее за ноги. И все-таки Кирсти боялась. Она на всякий случай побыстрее пробежала по голому полу и забралась в постель. Девочка положила голову на подушку, холодную, так как в комнате было прохладно. Она не стала натягивать на себя ни простыню, ни одеяло. Вместо этого Кирсти завернулась в чудесное зеленое платье матери.
Если она очень, очень постарается, то вспомнит, какой была мама. Она сумеет увидеть ее темно-рыжие волосы, услышать ее смех. Лежа так – очень тихо, не шевелясь, – Кирсти начала ощущать запах матери, такой слабый и далекий сначала, как бывало и с образом матери, когда девочка мысленно пыталась увидеть ее лицо. Ей как будто приходилось настигать этот образ, чтобы вспомнить, какой была мама.
Но запах ее матери был здесь, а с ним и все воспоминания прежних дней, когда они были счастливы, когда они еще были все вместе. Где-то они еще витали, эти воспоминания. Неужели она потеряет и их? И тогда, вдыхая окружавший ее слабый запах лаванды, Кирсти заплакала; она плакала, пока не уснула.
Глава 19
Кто держит тебя, знаешь?
– Смерть, – сказал я,
Но прозвенел в ответ мне
Голос серебристый:
– Не Смерть – Любовь!
Элизабет Баррет Браунинг
Эми знала, что жить ей осталось недолго.
Когда появилась эта девочка с пистолетом, все сразу же пошло очень быстро: выстрел, Эми упала в воду. Когда она снова выбралась на поверхность, и девочка, и Джорджина исчезли. Казалось, море поднялось, подхватило их и унесло прочь.
Пока Эми подрастала, родители твердили ей раз тысячу, не меньше: если потеряешься, оставайся на месте, тогда тебя смогут найти. Но она никогда не терялась, не разлучалась с ними. Вплоть до этой минуты.
Так что она оставалась на месте. Прошло уже немало времени. Эми, ожидая, пока ее отыщут, видела, как пещера постепенно наполняется водой, пока не поняла наконец, что никто не найдет ее, кроме прилива.
Девушка заметила одинокую морскую звезду на стене за фонарем. Она там осталась на веки вечные, точно так же, как Эми осталась на этом скалистом уступе. Совершенно одна. Даже черные крабы и те давно уже покинули пещеру. Вода бросала отблески на каменную стену напротив, словно маленькие зеркальца, в которых, мгновенно сменяясь, проносились, отражаясь, все события ее недолгой жизни.
Эми раздумывала, легкая ли это смерть – утонуть. Это только мгновение? Интересно, люди правда опускаются на дно? И как это будет – она посмотрит наверх и увидит там темную фигуру в плаще, несущуюся к ней по волнам? Эми в точности не могла себе представить Смерть, приближающуюся к ней с серпом, крепко зажатым в одной бледной руке, и с последним ее вздохом в другой. Лучше ли умирать вот так – в одиночестве? Или хуже?
Если бы с ней оставалась Джорджина, она не была бы одна. Но Джорджины здесь не было. Эми была твердо уверена, что Джорджина не покинет ее, какой бы хладнокровной, бесчувственной она ни старалась казаться. Эми верила ей. К тому же она слышала, как Джорджина звала ее. Быть может, она потерялась. Она ведь тоже могла умереть. Но нет, Эми знала: Джорджина Бэйард никогда не позволит какому-нибудь там океану сломить себя.
Эми смотрела на море, размышляя, есть ли в ней хоть капля того мужества, которое было в Джорджине. Хотелось бы ей уметь плавать получше. Эми вздохнула поглубже и попробовала выбраться из воды. Тяжелая намокшая юбка и давящая боль в боку остановили ее. Сколько бы она ни пыталась подняться, ей всякий раз не хватало сил.
Эми неожиданно пожалела обо всех этих съеденных ею пончиках. Они камнем лежали у нее в животе; должно быть, от этого грудь ее пронзала жгучая боль всякий раз, как она пыталась взмахнуть рукой, чтобы плыть.
Эми ухватилась за скользкий, неровный край скалистого выступа, глядя на вход в пещеру. Вода стояла так высоко, что ей видна была лишь тоненькая рваная полоска тумана; она покачивалась над морем, как дым.
Фонарь стоял на уступе у нее под рукой и все еще слабо мерцал. Стоит только приливу подняться еще на дюйм – и его фитилек погаснет.
Эми локтем оперлась о скалу, на минутку приклонила голову на руку и попыталась успокоиться. Сердце ее отчаянно колотилось. Она дышала неглубоко, прерывисто. По правде говоря, она ужасно боялась. Девушка изо всех сил закусила губу и медленно, осторожно попыталась ползти вдоль выступа скалы к выходу из пещеры, не решаясь покинуть ее. Не решаясь остаться.
Калем Мак-Лаклен появился в пещере мгновение спустя – одинокая фигура, он плыл ровно, уверенно, разрезая воду руками легко и бесшумно. Еще толчок – и он поднял голову над водой; оставаясь на месте, Калем повернулся туда, откуда шел свет.
Очки его куда-то пропали, а черные волосы, прилипшие ко лбу, мокро блестели, словно шкура морского льва. Свет гаснувшего, еле мерцавшего фонаря выхватывал из темноты его острые высокие скулы и крепкий подбородок. От воды его густая, давно не бритая щетина слиплась, так что казалось, будто его щеки и подбородок вымазаны угольной пылью.
Эми взглянула на это мрачное прекрасное лицо; в душе ее смешались благодарность и страх. Как странно он вел себя с ней, этот мужчина, который то и дело кричал своему брату, что она не нужна ему. При этом он ничуть не сомневался, что Эми с удовольствием ляжет с ним в постель. Тогда она боялась его.
Она и теперь его боялась. Пока он не подплыл к ней ближе, глядя на нее с таким облегчением и радостью, что это удивило и смутило ее. Эми рта не успела раскрыть, как Калем уже был рядом с ней в воде. Его большая рука коснулась ее щек, ее лица бережно и нежно.
– Ты жива!
Мгновение Эми раздумывала, уж не почудилась ли ей эта буря чувств, которую она уловила в его голосе, в этих двух словах. В них было столько нежности, желания уберечь ее, что Эми не в силах была ответить. Ей вспомнился отец, единственный мужчина из всех, кого она знала, который любил ее такой, как она есть. Воспоминание причинило ей боль, и на глазах у нее выступили слезы.
Калем Мак-Лаклен принял эти слезы за страх.
– Я понимаю, ты ударила меня, потому что боялась.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32