А-П

П-Я

 https://1st-original.ru/goods/mexx-fly-high-woman-805/ 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Во-первых, — начал Роудбуш, — доктор Х существует, хотя непонятно, как об этом узнал мистер Калп. Это доктор Филип Дж.Любин, профессор математики в университете Джона Хопкинса.
Она кивнула.
— Об этом я догадалась. Агенты ФБР показали мне фотокарточку и спросили, не знаю ли я этого человека под именем доктора Любина или Дэвида Клингмана. Но я его никогда в жизни не видела.
— Да, разумеется… — он сочувственно улыбнулся. — Во-вторых, Стив и доктор Любин действительно регулярно встречались около года. Почти каждую среду по вечерам.
— По средам? — она почувствовала себя обманутой, преданной. — Но Стив говорил мне, что у него по средам какие-то заседания. Он называл это Потомакским клубом.
— Да, — сказал президент. — Посторонним это нелегко понять, но мы с вами достаточно хорошо знаем Стива, чтобы поверить: он действительно изучал с доктором Любиным определенные проблемы.
— Какие проблемы? — Она снова ожила. — Но почему в такой тайне? Почему он не мог мне сказать?
Роудбуш пожал плечами и улыбнулся.
— Вы знаете Стива лучше, чем я. И вы знаете, как он иной раз действует. Помните, он вдруг увез всю семью на целый год в Харвард для изучения… кстати, чем он тогда увлекся, Сью?
— Восточным искусством, — сказала она слабым голосом. — Это было так давно! Но теперь-то? ФБР узнало, что они изучали и для чего?
— Филип Любин в своей области знаменитость, — ответил президент. — Поэтому следует предположить, что Стив изучал с ним высшую математику.
— Несколько лет назад он уже пробовал разобраться по книгам Гретхен в какой-то новой математике, — сказала Сью. — Вообразил, будто домашние счета надо вести по другой системе, кажется, на основе восьмеричного счета.
— Ну вот видите, все абсолютно точно.
— Право, не знаю. Для меня это очень странно.
Надежда снова покинула ее, уступив место уже привычному чувству угнетенности.
Роудбуш встал, сунул руки в карманы пиджака и прошел через всю гостиную к высокому окну, выходящему в сад. Большие деревья замерли в свете уличных фонарей. Он постоял немного, и, когда обернулся, голос его был спокоен и ровен.
— Сью, для меня, как и для вас, это нелегкие дни испытания. Стив, как вы знаете, мой ближайший друг, но не просто друг. Он мой единомышленник. Наши взгляды на мир порой так близки, что его суждения иногда кажутся выражением моих собственных мыслей. Поэтому мне его страшно не хватает, особенно сейчас, когда разворачивается предвыборная кампания. Я знаю, если бы он мог, он сейчас боролся бы плечом к плечу со мной. Тот факт, что его здесь нет, означает лишь одно: на это есть веские причины. Я уверен, что в свое время он расскажет об этих причинах и все объяснится к общему удовольствию. Сью, я незыблемо верю в Стива.
Он умолк. У него было странное выражение, словно он мучительно боролся с нерешительностью. Она чувствовала, что ее убаюкивают словами, которые должны были бы успокоить ее, но слишком много оставалось недосказанным.
— Может быть, лучше всего взглянуть на это дело так, — продолжал он. — Хотя ситуация не совсем ясна, некоторые вещи не вызывают ни у вас, ни у меня ни малейшего сомнения. Какие бы ни ходили слухи в отношении Стива, мы с вами знаем, что в них нет ни капли правды. А домыслы, что же, не стоит на них обращать внимания, потому что вы знаете факты.
Он сел в свое кресло.
— Во-вторых, Сью, Стив не связан ни с какой другой женщиной. — Он постучал пальцем по манильской папке, лежавшей на кофейном столике. — Стив любит вас. Вы знаете это лучше, чем я, но, во всяком случае, я могу вас заверить: тут нет никакой любовной связи.
Роудбуш закинул руку за спинку своего кресла.
— И в-третьих, Стив не замешан ни в каком финансовом скандале. Это проверено досконально.
Сусанна сразу насторожилась: значит, остальное проверено не досконально? Ей хотелось, чтобы президент выражался яснее.
— Вся эта волна слухов об «Учебных микрофильмах», здоровом солидном предприятии, сплошной вздор, — продолжал Роудбуш. — Стив вел кое-какие дела Лумиса, вы, наверное, знаете, но несколько месяцев назад отказался от них. Со всех точек зрения Стив в финансовом отношении абсолютно чист. Это установлено окончательно.
Он снова постучал пальцем по манильской папке, и Сью подумала: если там у него донесения ФБР, почему он просто не познакомит ее с ними? Президент смотрел на нее, стараясь понять, достиг ли он своей цели.
— По моему твердому убеждению, — заговорил он после паузы, — Стив сам вернется в должное время, может быть, через несколько недель. Я в это верю, и Стив поступил так потому, что твердо полагается на вас с Гретхен. Повторяю: я верю, но пока не могу сказать ничего конкретного. Хотел бы, но не могу. Однако, что бы ни случилось, вы должны вести себя так же мужественно… По чести говоря, Сью, я восхищен вашей храбростью и твердостью духа. Вы настоящая женщина!
К чему все эти слова? — подумала Сью. Вопросы без ответов по-прежнему осаждали ее, и она чувствовала себя одинокой и растерянной, как никогда.
— Вы знаете, где Стив, господин президент?
— В настоящий момент нет, — ответил он. — Разумеется, он оставил след, и ФБР смогло установить лишь часть его маршрута.
— Могу я узнать, он сейчас за границей? — Она взглянула на манильскую папку, словно в ней таился ответ.
— Да, по-видимому, след ведет в Рио-де-Жанейро, однако, что касается ФБР, они стараются проверить все варианты.
— Вы думаете, он жив. Пол? — В первый раз она нечаянно назвала его по имени.
— О да! Во всяком случае, он был жив и здоров, потому что несколько дней назад его видели. И нет никаких причин полагать, будто с тех пор с ним что-то случилось.
Роудбуш встал, и она поняла, что ей пора уходить.
— Я хотел бы сказать вам больше, но пока не могу. Вскоре, надеюсь, мы узнаем все подробности. А пока — верьте так же свято, как я.
Уже вставая, она сказала:
— В ту первую ночь я получила от Стива сообщение. Был анонимный звонок. Неизвестный назвал мое интимное прозвище, чтобы я знала, что звонят от Стива. ФБР об этом известно?
— Да, — он кивнул. — Я все это знаю. И так же, как вы, уверен: звонок был от Стива.
Она подобрала свою сумочку и крепко сжала ее в руках. Он проводил ее через холл к лифту и ласково пожал ей руку. Но, уже стоя в лифте, Сью вдруг поняла, что скоро снова останется одна.
— Все это так невероятно, — сказала она. — В этом нет никакого смысла. Никакого!
— Мы оба должны верить в Стива, — сказал Роудбуш. — Я думаю, вы верите.
— Я стараюсь, — сказала она. Но, когда маленький старомодный лифт начал спускаться, она уже была одна.
Мать с дочерью сидели в гостиной у себя, на Бруксайд Драйв, Сью на ковре, а Гретхен в любимом кресле Стива. Гретхен рассказала о женщине из «Диалога» и о том, что Мигель узнал в доме на Р-стрит, и крепко сжала руки матери в своих.
— Мама, я говорю прямо! — сказала она. — Я по-другому просто не умею.
Сью посмотрела на Гретхен.
— Твой отец, — спокойно сказала Сью, — так же нормален, как ты и я. Я знаю его не неделю, не месяц, а годы.
Она пересказала все, о чем говорил ей президент, невольно выдавая свои надежды и предположения за факты, словно сама читала донесения из манильской папки.
— Вот так объясняются вечера по средам в Потомакском клубе, — закончила она, не удержавшись от сарказма. Вспоминать про ложь Стива было по-прежнему горько.
— Но что они там изучали? — спросила Гретхен.
— Точно пока неизвестно… Но ты же знаешь отца. Высшая математика могла его увлечь.
— Но почему они не встречались здесь, в доме? — Гретхен уже теряла терпение. — К чему вся эта таинственность? А эта квартирка на Р-стрит?.. О, мама!
— Гретхен, — резко сказала Сью, — твои подозрения отвратительны.
— Я только пытаюсь понять.
— Нет, не пытаешься. Ты ведешь себя, как прокурор на суде.
— Не говори так, прошу тебя! — Гретхен соскользнула с кресла на ковер рядом с матерью. — Все это тянется уже столько дней. Боюсь, нам придется взглянуть правде в глаза. И надо постараться быть честными друг перед другом.
— Я стараюсь быть честной.
— Где сейчас доктор Любин? — спросила Гретхен.
Сью на секунду задумалась.
— Не знаю. Президент об этом не говорил. Но если тот человек из Кентукки прав, значит, он тоже исчез.
— Мама, — сказала Гретхен, — когда мы вернулись, Мигель попытался найти Филипа Любина в Балтиморе по телефону. Из его дома нам ответили, что он уехал и не вернется раньше февраля. Адреса для пересылки почты он не оставил. А исчез он в позапрошлое воскресенье, через три дня после исчезновения отца.
— Через три дня…
— Да. В воскресенье 29 августа.
— Это не значит, что…
— Нет, значит, — сказала Гретхен. — Может быть, им пришлось исчезнуть, а может быть, они этого хотели.
— О, Гретхен!
Сью обхватила дочь руками и уткнулась лицом ей в плечо. Навернулись слезы, и она заплакала, тихонько всхлипывая. Гретхен молча обняла ее, думая о том, что теперь их жизнь уже, наверное, никогда не будет такой, как прежде.
Час спустя Сью лежала в постели, вглядываясь в темноту. Сон не шел. Перед глазами ее была все та же злосчастная папка на кофейном столике в Белом доме, папка с ответами на все ее сомнения. И мысли о Стиве проносились в ее голове, как вагоны по бесконечному туннелю. Все ее инстинкты ослабели, отступили под натиском страха. Интуиция ничего не могла подсказать. Лишь одна сцена ярко всплывала в воображении: маленький неряшливый человек скорчился возле какой-то кучи, на которой стоял Стив. Человечек протягивал Стиву руку. Стив улыбался ему. И рука об руку они уходили вдаль.
Сью резко повернулась на бок.
Зазвонил телефон на тумбочке. Она попыталась снять трубку, но в темноте не нашла. Она включила лампочку над кроватью и только тогда ответила.
— Миссис Грир? — раздался резкий мужской голос.
— Да, Сью Грир у телефона.
— Миссис Грир, у меня для вас сообщение. Пожалуйста, слушайте внимательно. Начинаю: «Милая, дорогая Львишка, я жив и здоров. Рассчитываю вернуться домой в течение месяца. Тогда мы отпразднуем нашу двадцать шестую годовщину и разопьем ту самую бутыль. Ты найдешь ее в винном погребке за шампанским. А пока вся моя любовь с тобой и с Гретхен. Стив». Конец.
Раздался щелчок — и тишина.
Сью выбралась из постели, сунула ноги в шлепанцы, схватила с вешалки халат. Чуть не бегом спустилась она по двум пролетам лестницы в подвал.
Винный погребок, выгородка из толстых досок в углу подвала подальше от мазутного нагревателя. Сью дернула шнур, загорелась лампочка. Полки были плотно уставлены джином, виски и ромом, а в винном отделении лежали бутылки шампанского. Когда Сью просунула за них руку, она нашла то, что искала.
Это была серая глиняная бутыль, сплошь покрытая пылью, но Сью знала, что в ней имбирное пиво. Воспоминания нахлынули на нее. Их медовый месяц в том далеком июне в Нова Скотиа… Приглушенный крик чаек и крачек в тумане… Удары прибоя о скалы… Острый запах соли и рыбы… Дощатый коттеджик на самом берегу и их ежедневные прогулки в порт Мутон, где они всегда распивали здоровенную бутыль имбирного пива… Его резкий, освежающий вкус… Стив смеялся и говорил, что, когда они состарятся и растолстеют, они отметят какую-нибудь годовщину своей свадьбы имбирным пивом.
Она стояла и гладила чуть шероховатую бутыль, пока пальцы ее не покрылись пылью. Как это похоже на Стива — хранить все эти годы пиво и не говорить ей ни слова, как бесконечно глупо и сентиментально! Она снова спрятала бутыль за шампанское, выключила свет и чуть ли не вприпрыжку поднялась по лестнице.
Сначала ей хотелось сразу рассказать о звонке Гретхен, но под дверью ее комнаты уже не было видно света. Тем лучше! Она все расскажет завтра утром. А теперь она понаслаждается одна своей радостью… Вернется в течение месяца. Погоди-ка, что у нас сегодня? Восьмое сентября. Значит, восьмого октября. А может быть, он имел в виду четыре недели? Тогда какой это будет день? Шестое октября.
Она поуютнее устроилась под одеялом, радуясь, что ночной воздух пахнет осенью. Лето ушло, а Стива нет. Она проспала крепким сном до утра и впервые за две недели как следует отдохнула.
12
В тот вечер в последних числах сентября я принял окончательное решение. Если к следующему экстренному совещанию у президента мне не предоставят достоверных фактов и если Пол Роудбуш не удостоит меня своим доверием, я откажусь от должности пресс-секретаря Белого дома.
С тех пор как президент Роудбуш беседовал с Сусанной Грир, прошло три недели.
Хотя подобное решение пресс-секретаря для истории пустяк, ничто по сравнению, например, с угрозой подать в отставку государственного секретаря или министра обороны, в данном случае оно представляет известный интерес, как иллюстрация к критической стадии дела Грира. Потому что к этому времени загадочное исчезновение Стивена Грира поставило перед выбором между верностью долгу и личной гордостью гораздо более важных лиц, чем я.
Сенсации, как я успел понять почти за двадцать лет газетной работы, подчиняются своему особому ритму. После первой волны всеобщего возбуждения и любопытства любые сенсации постепенно блекнут и уплывают на задний план, пока их не подхватит следующая волна. Сенсационное убийство, например, может занимать все первые страницы газет чуть больше недели, затем сойдет до маленьких заметок почти в самом конце, пока подозреваемого не предадут суду и новые факты снова не сделают эту историю злободневной. Давно известно, что даже национальный кризис, даже война не могут бесконечно привлекать внимание читателей изо дня в день. Нам дороже свои личные переживания, и мы вновь и вновь обращаемся к тому, что, по нашему мнению, в данный момент угрожает обществу, морали или просто нашему благополучию.
Дело Грира не стало исключением. Недели две оно было главной сенсацией, ему посвящали первые страницы газет и вечерние передачи телевидения. Наивысшего взлета оно достигло после речи Калпа в Кентукки. Затем, когда Роудбуш отказался что-либо сообщить, помимо своего короткого ответа, за неимением новых фактов интерес к этому делу увял. Грир исчез, но куда, как и почему, никто не знал.
Это не означает, что ничего нового не произошло. Сомнения избирателей ослабили позиции Роудбуша, размывая его бастион в слабых местах и подрывая там, где он, казалось, был всего прочнее. Мы все в Белом доме это чувствовали. Сенат заваливал нас запросами, волновался, вносил предложения. Наши кандидаты в конгресс, чье политическое будущее зависело от успеха Роудбуша на выборах второго ноября, выражали частным образом всяческие опасения. Первоначальная уверенность нашего национального предвыборного комитета постепенно сменялась тревогой. Различные другие комитеты за переизбрание Роудбуша сталкивались с упадком энтузиазма, а главное — с недостатком средств, на которые они рассчитывали.
Мои собственные проблемы, хотя и носили личный характер, были от этого не менее жгучими. Лишь после долгих и мучительных размышлений я пришел к следующему выводу.
Я был убежден, что президенту известны точные факты благодаря донесениям ФБР. По-моему, он скрывал эти факты в слабой надежде отсрочить грандиозный скандал до своего переизбрания. В этом меня постепенно убедила его уклончивость во всем, что касалось дела Грира, и решительный отказ признать какую-либо связь между Гриром и Любиным. Тут он был тверд как алмаз. Я был также убежден, что никто из окружения президента не был в курсе дела Грира. Каким-то непонятным образом президент оказал давление на Питера Десковича и заставил его скрыть материалы ФБР. Я полагал, что, если Артур Ингрем и рассказал людям Уолкотта то, что он сам узнал, у него были к тому основания. Постепенно я пришел к убеждению, что трудно упрекать Ингрема, если он повел свое расследование через ЦРУ в нарушение приказа Роудбуша.
В ту ночь мы долго спорили обо всем этом с Джилл. Мы были все еще нежны друг к другу, хотя наша любовь уже не была столь безмятежной. Случай с таинственным телефонным звонком больше не вспоминался. То есть Джилл забыла о нем, но я по-прежнему время от времени задумывался над этой историей. Однако она твердила, что неведомый «Ник» звонил именно Баттер, а не ей, и открыто сомневаться я не мог, опасаясь сцен.
Мы проговорили тогда несколько часов, прежде чем я объявил ей о своем решении подать в отставку. Мы сидели на ее старой продавленной тахте под угловым окном ее квартирки. Баттер Найгаард еще не было, но она могла заявиться в любую минуту.
— Ты абсолютно прав, — сказала мне Джилл. — Президенту не к лицу так обманывать народ.
— На это мне наплевать, — ответил я. — Меня не интересует, что президент говорит или не говорит народу.
— Неправда, очень даже интересует! — Она сразу взвилась. — И в этом именно все дело…
— И вовсе не в этом, — возразил я. — Если Роудбуш хочет что-нибудь скрыть от страны, чтобы разделаться с Уолкоттом, это его право.
— Джин, мне кажется, ты слишком циничен.
— Если это тебя шокирует, на здоровье! — не выдержал я. Видимо, женщин гораздо больше оскорбляют отступления от общепринятой морали, чем наши измены. — Он имеет право на самозащиту. Ему нужно победить на выборах. Любой кандидат искажает истину, если ему это выгодно, а ставка достаточно велика. Роудбуш не составляет исключения…
— Джи-и-ин!
— Дай мне закончить. Народ и Каллиган — разные категории. Он может врать стране или чего-то недоговаривать, но врать мне — это уже нечто иное: он не имеет права хитрить со мной! Либо мы во всем заодно, либо пусть барахтается один.
— Ты морочишь мне голову, — сказала она. — Это точно. Ты разыгрываешь роль сверхциничного газетчика. На здоровье! Но до чего же все это фальшиво и тебе совсем не к лицу.
— Никому я не морочу голову, — ответил я. — Я только с тобой и говорю откровенно. А ты паришь на своем идеалистическом облаке и не хочешь видеть политику такой, как она есть. Господи, после трех с лишним лет работы в Белом доме… Да любая большеглазая простушка могла бы за это время кое-что понять.
Вместо того чтобы разозлиться, Джилл наградила меня покровительственной улыбкой, как добрая тетушка капризного племянника.
— О, ты меня не проведешь, Юджин Каллиган! Ты только хочешь казаться прожженным циником. Тебе стыдно признаваться в таком пороке, как альтруизм. Но я-то знаю тебя лучше. Ты оскорблен потому, что твой идеал, твой герой ради собственной шкуры утаивает информацию, которую народ имеет право знать. Ты понимаешь, что это аморально, и это тебя выводит из себя.
— О господи, замолчи! — взмолился я. — Если Полу хочется дурачить публику, это его дело. Но, когда он пробует одурачить меня, это уже мое дело.
— Бэби, — сказала она с нежным укором, — я тебе не верю. Почему мы стыдимся признаваться в лучших своих побуждениях?
И никакие доводы не смогли ее разубедить. В конце концов я сдался. Не дожидаясь прихода Баттер, я отправился домой, раздумывая по дороге о нашем с Джилл разговоре. Женская интуиция, на которую Джилл так уповала, на сей раз ее подвела. Мое решение не имело общественно-моральной основы. Я признавал за Роудбушем право замалчивать, приукрашивать или даже искажать факты — если это не грозило безопасности страны — ради победы на выборах. В политике это вообще обычное дело, а на сей раз ставка была особенно велика — верховная власть в стране. Но он не имел права лгать лично мне, даже просто уклоняясь от ответов. Поступая так, он выражал сомнение в моей преданности. Он как бы заявлял, что мне нельзя доверять до конца.
Однако Джилл так и не захотела меня понять. Даже на следующий день, когда я пытался разобраться в бумагах у себя на столе перед важной встречей, она сказала мне со всей серьезностью школьницы:
— Джин, я горжусь тобой и тем, что ты делаешь.
Увы, подумал я, даже ангел праведный не может взлететь на глиняных крыльях.
В тот день широкая приветственная улыбка Роудбуша мелькнула, как одинокий огонек в бушующем море. Кроме президента, присутствовали семеро мужчин и одна женщина, возглавлявшая женский избирательный комитет. Все мы были обескуражены, разве что кроме председателя Независимого комитета, дилетанта и новичка в политике.
Председатель Национального комитета не скрывал мрачного настроения. Он даже забыл угостить всех сигарами, словно хотел сказать: раз настали тяжелые времена, надо экономить на табаке. Руководитель избирательной кампании Дэнни Каваног, нервный маленький человек, всегда живой, как ртуть, сегодня сидел погруженный в раздумья и явно подавленный. На лицах остальных — нашего финансового распорядителя, председателя Молодежного комитета, эксперта по зондированию общественного мнения, имевшего дело с анкетами, опросами и компьютерами, — тоже не было радостных улыбок. А про меня нечего и говорить. Вообще-то сегодня с президентом должны были встретиться девять руководителей избирательной комиссии. Но старший из них, Стивен Б.Грир, числился без вести пропавшим вот уже тридцать четыре дня. Нам оставалось только поблагодарить Грира за сегодняшнее веселое настроение.
Разговор начался с того, что председательница женского комитета преподнесла нам свеженькую сплетню. Эстер Партинари, знаменитой вашингтонской ясновидящей, было очередное откровение о Грире, наверное в цветном изображении. Как мы узнали, ей привиделся высокий острый утес, с которого Стивен Грир падал то ли по своей, то ли по чужой воле — этого Партинари не смогла определить. Во всяком случае, Грир летел в бездонную пропасть. (Наверное, вверх тормашками, подумал я.)
Наша председательница взахлеб рассказывала, что мисс Партинари считает Грира мертвым и предсказывает, что о гибели его будет объявлено миру 21 января, через день после инаугурации.
— Чьей инаугурации? — спросил Дэнни Каваног с каменным лицом.
В другое время такая шуточка вызвала бы взрыв смеха, но сегодня никто не издал ни звука, и даже Роудбуш еле улыбнулся.
Но это было еще не все. Пророчица Эстер уже дает интервью представительницам печати в своей нелепой мастерской по производству духов и привидений. Очевидно, завтра газеты выйдут с некрологами Грира. Эксперт по общественному мнению быстро вставил, что у мисс Партинари предсказанные бедствия сбываются только на 37,5%, значительно реже обычных 50%, которых достигают даже средние ясновидцы. Это никого не утешило, поскольку для миллионов избирательниц по всей стране идиотские предсказания Эстер были вторым евангелием.
— Хоть у кого-нибудь есть приятные новости? — спросил Роудбуш.
Таких ни у кого не оказалось. А когда от потусторонних дел перешли к действительности, стало еще хуже. Финансовый распорядитель сообщил, что поступления взносов заметно уменьшились. В делах хаос и нервозность. Тайна Грира оказывает на индустриально-политический комплекс почти такое же влияние, как основные экономические факторы. Курс акций на бирже стабилизировался, правда, на пять пунктов ниже того уровня, который был до двух «грировских паник»; многие основные акции еще недостаточно поднялись. Например, акции «Учебных микрофильмов» до сих пор идут по 40 вместо нормального курса в 56 и 57. Видимо, «Уч-микро» стабилизируются на 45, потому что кое-кто начал их бурно скупать, главным образом Брэди Меншип, нью-йоркский спекулянт. Барни Лумис держится, однако дела его со сбором средств на избирательную кампанию явно не блестящи. Но тюрьма ему не грозит; СЭК занялся расследованием финансового положения «Уч-микро» и, видимо, опровергнет сплетни. Кое-кто из крупных политиканов переметнулся к Уолкотту, и теперь некоторые букмекеры считают, что шансы Роудбуша, стоявшие в августе 12 к 5, сегодня упали до 8 к 5.
Председатель Национального комитета — символ глубочайшего пессимизма со своей незажженной сигарой — сказал, что энтузиазм избирателей падает. Добровольцев на местах не хватает. Председатели комитетов в штатах и провинциях брюзжат, а вчера четверо кандидатов партии из Айдахо прислали телеграмму с просьбой отменить выступление Роудбуша в их штате. Если уж местные кандидаты начинают отказываться от общенационального списка, держи ухо востро! Такие вещи заразительны и могут перерасти в эпидемию. Председатель рекомендует: Пол Роудбуш должен выступить по всем программам телевидения с обращением к стране. Тема речи одна — Стивен Грир.
Представитель молодых избирателей — в свои тридцать девять лет он уже не очень подходил для этой роли — сказал, что, хотя юные сорванцы одинаково высмеивают и Уолкотта и Роудбуша, стрелы, нацеленные в Роудбуша, отравлены ядом. Песенка под названием «Старый Грир, странный Грир» в исполнении «Обнаженных монахинь» разошлась по всей стране. Монтаж из речей Роудбуша и вопросов Калпа имеет бешеный успех. Ответы Роудбуша, взятые из его старых выступлений по телевидению, звучат смешно и нелепо. Пример: Калп спрашивает: «Господин президент, правда ли, что агенты Федерального бюро проследили мистера Грира до одного из аэропортов за границей?» Невнятный голос Роудбуша: «Федеральное правительство продолжает рассматривать вопрос о сверхзвуковых бомбах. Уверяю вас, я избран президентом вовсе не для того, чтобы сделать невыносимой жизнь на земле ради выигрыша нескольких минут в воздухе».
Наш молодежный деятель предупредил, что инциденты, подобные тому, который произошел во время выступления президента на прошлой неделе в Сиэтле, могут повториться почти всюду. Тогда группа студентов развернула лозунги: «Грир еще не под судом?», «Непорочное грехопадение в „Неопалимой купине“, „Доктор Х или Доктор Секс?“ В других студенческих городках юнцы с младших курсов усовершенствовали песенку с чикагского стадиона и теперь горланят уже совсем непристойное. Короче говоря, студенты университетов и молодежные группы, ратовавшие за Роудбуша, заколебались. Уолкотт завоевывает студенческие городки.
Я повторил уже всем известное: печать становится все враждебнее из-за нарушения закона о свободе информации. Несколько ранее дружественных к нам вашингтонских журналистов сейчас готовятся заклеймить Роудбуша. Что касается поддержки газет, то нам повезет, если на нашу сторону встанут хотя бы 35% их, вместо 65%, как мы рассчитывали летом.
Председатель Независимого комитета пытался вдохнуть в нас надежду. Он сказал, что наблюдаются признаки растущей симпатии к Роудбушу. Но никому из нас не передался его энтузиазм, ибо все мы знали, что председателем он стал только потому, что его жена — подруга Элен Роудбуш. Он был доброжелательным дилетантом, не более, и раньше соприкасался с политикой лишь тогда, когда добывал средства для бостонского поп-джаза. Суждения его стоили не больше пуговиц с его куртки.
Эксперт по общественному мнению, для которого любая катастрофа была прежде всего материалом для статистического анализа, выложил свои новости. Предстоящий завтра опрос Галлапа и Лу Гарриса, по его мнению, даст нам 45% голосов при 45% против и 10% колеблющихся. Это будет страшным падением после первого опроса в августе. Цифры обескураживали. Наша кривая с каждой неделей опускалась все ниже, а график Уолкотта полз вверх. Выводы нашего эксперта неизменно указывали одну причину: Грир.
Как это ни странно, заключил статистик, Роудбуш страдает из-за собственной доброй репутации. Многие годы народ считал его искренним и надежным человеком, пусть не самым ловким в мире политиком, но всегда правдивым и заслуживающим доверия. А сейчас дело Грира запятнало этот образ. Люди считают, что Роудбуш кого-то прикрывает, прячет от них нечто очень важное. Они чувствуют себя оскорбленными, словно уличили во лжи отца, который пытается обмануть родных детей ради собственной выгоды. Специалист по общественному мнению упрекал президента в том, что он потратил столько времени, создавая свою безупречную репутацию, вместо того чтобы грешить, как все люди.
Дэнни Каваног нервно откашлялся. Пальцы его, похожие на птичьи лапки, забарабанили по ручкам кресла. Дэнни начал, словно размышляя вслух:
— Насколько я понимаю, господин президент, мы на грани кризиса…
Но тут послышался стук в дверь, и появилась Грейс Лаллей.
— Я думаю, вы сразу захотите с этим познакомиться, — сказала она, виновато улыбаясь, — единственная улыбка в кругу наших похоронных лиц.
Роудбуш взял желтый листок копии телетайпа и быстро просмотрел его, пока Грейс выходила из комнаты. Лицо его было бесстрастно, что означало — новости скверные.
— Можете прочесть это вслух, Джин, — сказал он мне.
Я взял листок и зачитал:
«ЮПИ—131 (Грир)
Сан-Луис, Стивен Б.Грир, таинственно исчезнувший друг президента Роудбуша, в течение года до этого, очевидно, встречался в одной вашингтонской квартире с неким университетским профессором. Об этом сообщается сегодня в статье сан-луисской «Пост-Диспетч» (авторские права сохраняются за газетой).
В статье говорится, что профессор, личность которого не установлена, и есть тот самый «доктор X», о котором упомянул в начале месяца Хиллари Калп, председатель уолкоттского комитета в Кентукки. С тех пор Калп еще дважды говорил о «докторе X» в своих речах.
«Пост-Диспетч» сообщает, что встречи Грира и «доктора X» происходили в среднем раз в неделю по вечерам в доме Уилмарт на Р-стрит в северо-западном пригороде Вашингтона. По сведениям газеты, профессор снимал там квартиру под именем Дэвида Клингмана, представителя компании «Кроун Артс». Адрес: Балтимор, Чарлз-стрит, дом 938. Статья указывает, что в Балтиморе нет такой компании и нет такого дома на Чарлз-стрит.
Настоящее имя профессора, продолжает «Пост-Диспетч», пока не уточнено, несмотря на все усилия. Известно только, что это сорокатрехлетний холостяк и что он отправился в автомобильное путешествие на запад США или в Канаду».

Наступило гнетущее молчание. Все были потрясены, кроме меня: потому что Мигель Лумис рассказал мне о своем посещении дома на Р-стрит и о тщетных звонках Любину в Балтимор. Они смотрели на Роудбуша, ожидая, что сейчас чудесным образом все объяснится. Молчание становилось невыносимым.
— ФБР подтверждает это, господин президент? — спросил наконец Каваног.
Роудбуш думал, сжав губы.
— Мне очень жаль, Дэнни, но я не могу ответить, — сказал он. И, помолчав, добавил: — Я говорил с самого начала, что это чисто личное дело, которое касается главным образом Стива и его семьи. Это не политическая проблема, и я не намерен ее обсуждать как таковую.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27