А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Взял и велел огородить верхнюю палубу решеткой, так что оттуда мне уже никак было не попасть во все остальные помещения яхты. Все гости были высажены на берег, потому что дурно обо мне говорили.
– И что же они такое о тебе говорили?
– Да уж не помню, кажется, что-то вроде: против натуры не попрешь, сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит…
Она долго смеялась. Потом продолжила:
– И вот мы остались с ним вдвоем, жить на верхней палубе и глядеть друг на друга. Я пообещала ему, что не стану выходить за ограду. И сделала это вполне искренне, от чистого сердца, потому что понимала, раз уж он дошел до таких крайностей, как бы у него и вправду окончательно не помутился рассудок. Но это не решило дела. Шли недели. Потом месяцы. Целыми днями я сидела на солнышке, растянувшись в шезлонге, и читала, читала, читала без конца. Теперь все то время представляется мне каким-то долгим сном. Но именно тогда, во время этого долгого сна, я копила силы на оставшуюся жизнь. Иногда, желая сделать ему приятное, я интересовалась то ближайшими стоянками, то широтой, то глубиной бездонных пропастей, что разверзались под нами. Потом снова углублялась в свое чтение. Нет, не думай, что я притворялась, я и вправду была исполнена самых благих намерений. Искренне старалась поверить, что можно жить и так, конечно, немного чудно, но почему бы и нет… Похоже, и муж мой тоже в это поверил, во всяком случае, подозрительность его явно притупилась.
А потом, потом наступил день, когда нам пришлось сделать остановку именно в Шанхае. Кажется, это было как-то связано с мазутом, можешь себе представить, если уж мы зашли в этот порт, значит, другого выхода не было. И вот там-то я, так сказать, наконец очнулась от сна, и на сей раз навсегда.
Приплыли мы туда ранним утром. Мы уже проснулись и читали за своей загородкой. Я бросила книгу. И смотрела на этот город, где я так долго и безуспешно искала его. А муж сидел рядом и наблюдал, как я смотрела. Он тоже перестал читать. В полдень я попросила у него разрешения спуститься на берег и немного прогуляться. Он ответил: «Нет, вы не вернетесь назад». Я возразила, что, мол, его уже давно нет в Шанхае, чего же тут опасаться, просто мне хочется часок прогуляться по городу, не больше часа, вот и все. Он ответил: «Нет, пусть даже он уже не здесь, вы все равно не спуститесь на берег». Я попросила, пусть пошлет со мной кого-нибудь из команды, если так ему будет спокойней. Он сказал: «Нет, я не доверяю ни одному человеку». Тогда я спросила, неужели он считает, что вправе запретить мне выйти в город, не кажется ли ему, что ни один мужчина, кем бы он ни был, не вправе совершать такое насилие над женщиной, кем бы она ему ни приходилась. Он ответил, что вправе, потому что он всего лишь пытается для моего же блага помешать мне совершить безрассудство. После этих слов я уже больше ни о чем его не просила. Было видно, что он очень мучается, но я знала, что все равно ни за что не уступит. В полдень мы ничего не ели. Каждый в своем шезлонге, мы сидели и только ждали, когда наконец отплывем. Он прекрасно понимал, что я готова убить его, но, видно, считал, что иначе и быть не могло, и ему это было безразлично. Так прошел день. Наступил вечер. Тьма окутала весь город. А мы все так же сидели и ждали, когда отплывем. Он – ни на минуту не сводя с меня подозрительного взгляда, и я – готовая убить его. Город осветился огнями и сделался красный. Его свечение доставало до палубы, где мы за своей решеткой сидели и глядели на него. До сих пор как сейчас помню лицо мужа в этом освещении. Я еще раз попросила разрешения выйти в город, пусть бы даже с ним, если хочет. Он ответил: «Нет, не могу, лучше уж убейте меня». Яхта отплыла где-то около одиннадцати. Время тянулось бесконечно, пока город наконец не исчез в ночи. Сама не знаю, почему я тебе все это рассказываю. Должно быть, потому, что с этого самого дня у меня снова появилась какая-то надежда, я хочу сказать, я начала верить, что смогу бросить мужа, что, возможно, в один прекрасный день смогу начать жить по-другому, не так, как жила тогда. Как? Ведь таких вещей никогда ясно себе не представляешь, скажем, как-нибудь повеселей, поинтересней, что ли. С того самого страшного дня, когда я глядела, как над Шанхаем опускались грязные сумерки, жизнь с мужем мало-помалу сделалась для меня вполне терпимой. Мне казалось, что теперь я смогу бросить его с такой легкостью, что время побежало совсем незаметно. И все-таки понадобилось целых три года, пока я и вправду ушла от него. Ты ведь и сам говорил, лень… Но, даже если можешь очень долго ждать, пока не сделаешь, что решил, это вовсе не значит, будто ты вообще не способен это сделать. Я это сделала, но только три года спустя.
Прошел год, мы были в Париже. Когда он говорил мне о будущем, я улыбалась, как, конечно, никогда не могла бы улыбаться, если бы верила в будущее вместе с ним. Я была с ним ласкова. Неужели он иногда верил, будто я могла забыть своего матроса с Гибралтара? Как знать, может, и верил. Но, во всяком случае, это продолжалось недолго, от силы год.
– А что потом?
– Я снова с ним встретилась. Дважды. В первый раз, а потом, четыре года спустя снова, во второй. В тот раз мне даже удалось немного пожить вместе с ним.
– У тебя что, правда, больше нет времени?..
– Нет, – ответила она, – у меня, правда, больше нет времени.
Она замолкла. Время потянулось еле-еле, так всегда бывает, когда забудешь о нем, а потом снова вспомнишь. Солнце садилось. Я курил. Внезапно она глянула на часики, потом направилась в бар, принести чего-нибудь выпить. Протянула мне стакан вина.
– Пора, – проговорила она.
– Странная история, – заметил я.
– Да нет, ничего странного, история как история.
– Я имею в виду не только твою историю, – пояснил я.
Она испугалась, потом как-то почти сразу успокоилась.
– Раз ты так говоришь, – заметила она, – значит, едешь…
– Мне жутко страшно, – признался я.
– Не бойся, – успокоила она.
– Знаешь, всегда чего-то ждешь, – признался я, – будто что-то вот-вот вынырнет из Вселенной и устремится тебе навстречу.
– В таком случае, – ответила она, – раз уж к тебе протягивается рука, так ли важно – то ли это, чего ты ждешь, или что-то другое…
– И то правда, – согласился я, – так ли уж важно, оно или не оно. Да пусть бы даже и оно, все равно это гиблое дело, и потом, ведь не каждый день выпадает…
Она перебила меня.
– Никогда не надо зарекаться… – начала было она.
– Да успокойся ты, – заверил я, – не волнуйся ни о чем, поверь, тебе не о чем, ну, совсем-совсем не о чем тревожиться.
– Я хотела сказать, – как-то медленно, с расстановкой проговорила она, – никогда не знаешь, что с тобой может случиться.
– Ты права, – согласился я, – но в любом случае, тебе не о чем тревожиться.
Она посмотрела на меня как-то нерешительно, даже недоверчиво.
– А от чего все это зависит? – спросила она. – Скажи, от чего?
– Все остальное?
– Да, – ответила она, – ты прав, именно все остальное.
– Наверное, от серьезности, от того, насколько серьезно мы к этому относимся.
Она окончательно расслабилась и со смехом вскочила со стула.
– Да-да, – согласилась она, – от серьезности. А стоит нам только захотеть, мы такими и будем, разве нет?
– Ну, конечно, стоит нам только захотеть, – повторил я.
– Значит, едем?
До нас уже доносился рокот мотора. Матросы поднимали паруса.
– Едем, – ответил я.
Внезапно она совершенно переменилась, сделалась совсем другой, не такой, как накануне. Пожалуй, у нее был такой вид, будто нам с ней на этой яхте предстояло пережить много-много счастливых минут – только счастливых, и никаких других. Она вышла из бара, поговорить со своими матросами. Я услыхал, как она мягко торопила их поскорее поднять якорь. Потом вернулась.
– Надо послать кого-нибудь расплатиться с Эоло, – сказала она, – и забрать твои вещи.
– На сей раз, – смеясь, возразил я, – мне было бы приятней оставить их здесь.
– По-моему, это все-таки глупо.
– Знаю. Если хочешь, можно сказать Эоло, чтобы он сохранил мой чемодан у себя.
Она снова ушла.
Было семь часов. Я оставался один в баре вплоть до отплытия яхты. С полчаса. Якорь подняли, когда уже опускалась ночь. Я вышел из бара, облокотился о борт. И долго простоял так. Не успели мы отчалить, как на пляж бегом примчалась Карла. Ее крошечная темная фигурка, размахивающая белым платочком, виднелась издалека. Потом мы стали удаляться от берега, да так стремительно, что вскоре мало что могли различить. А потом и вовсе ничего. Устье Магры делило пляж надвое. Надо всем пейзажем сверкающей массой нависали мраморные горы. И это единственное, что еще долго было видно.
Она то и дело проходила у меня за спиной, довольно часто. Но ни разу не встала рядом у борта. Всякий раз, когда она проходила мимо, я думал про себя, может, надо бы обернуться и сказать ей что-нибудь. Но все никак не мог решиться. Один раз она совсем близко от меня разговаривала с двумя матросами, речь шла о каком-то расписании.
Море было теплым, спокойным, и корабль вонзался в него, как нож в спелый плод. Оно было темнее неба.
Наверное, ей бы хотелось, чтобы я поинтересовался, куда ж это мы плывем, или хотя бы сказал что-нибудь насчет своего отъезда, или, на худой конец, про сумерки, или про море, или о том, какой ход у ее яхты, или, например, про те чувства, что испытываешь, оказавшись на этом корабле, вдруг ни с того ни с сего отправившись на нем в дальние края, после того как восемь лет безвылазно просидел в Гражданском состоянии, даже не подозревая ни о существовании яхты, ни о ее существовании, – переписывал себе преспокойненько свидетельства о рождении и думать не думал, что на свете есть женщины вроде нее, у которых нет в жизни других забот, кроме как разыскивать своего Гибралтарского матроса. Чувствуя, как она то и дело снует у меня за спиной, я имел все основания думать, будто она ждет от меня каких-то слов, каких-то впечатлений от всех этих событий, таких новых и непривычных для меня. Хотя, по правде говоря, не очень-то в это верил. Скорее всего, она ходила взад-вперед у меня за спиной, просто чтобы удостовериться, испытываю ли я вообще хоть какие-то чувства, производят ли на меня впечатление столь непривычные для меня обстоятельства, а кроме того, должно быть, просто слегка приглядывала за мной, может, и сама не отдавая себе в этом отчета. Но разве могли у меня в тот момент возникнуть хоть какие-то впечатления – пусть даже от сумерек или, скажем, от состояния моря? Ведь с того самого момента, как я очутился на этой яхте – в общем-то, именно очутился, помимо собственной воли, – у меня уже не могло быть никаких своих собственных впечатлений, хотя бы о закате солнца.
Матросы, облокотившись на поручни, тоже наблюдали, как исчезало итальянское побережье. Их было четверо. Время от времени украдкой они поглядывали и в мою сторону. Похоже, им было любопытно, но не слишком и без всякого злого умысла, получше разглядеть того, кого она прихватила с собой на сей раз. Один из них, невысокий брюнет, даже улыбнулся мне. Потом, поскольку нас разделяло от силы метра два, в конце концов заговорил со мной.
– Такое море, – заметил он с итальянским акцентом, – это же просто сплошное удовольствие.
Я согласился, это и вправду одно удовольствие. Корабль удалялся все быстрей и быстрей. Уже совсем не видно было устья реки, лишь одни смутные очертания гор. На всем побережье зажигались огни. Я машинально сосчитал матросов. Их было четверо здесь, на палубе. Считая тех, кто оставался в машинном отделении, у штурвала, на сигнале, выходило семь человек, плюс один-два в камбузе. Обычная команда состояла из девяти матросов. Выходит, я был сверх нормы. Между нею и ними. В общем, понял, что между нею и ними всегда стоит только один человек – и никогда больше.
Яхта все удалялась и удалялась. Уже совсем стемнело. Теперь было совершенно невозможно разглядеть даже смутные очертания гор, их заволокло туманом. Берег превратился в сплошную полосу огней, она была на уровне горизонта и отделяла небо от моря. И лишь когда в тумане исчезла и эта светящаяся полоска, она наконец подошла и встала рядом со мной. Тоже посмотрела на меня, но с любопытством совсем другого рода, не таким, как у матросов. Сперва мы улыбнулись друг другу, не произнося ни единого слова. На ней были те же черные брюки и тот же самый черный бумажный пуловер, что и в Рокке, но теперь к этому прибавился еще берет. Вот уже два дня, как я знал ее. Все случилось так быстро. Я уже знал, какое тело скрывают ее одежды, и даже успел поглядеть на нее спящую. Но многое и переменилось. Когда она подошла ко мне, я задрожал точь-в-точь как тогда, в первый раз, на танцах. Выходит, все могло начаться сначала, а вдруг мне так и не суждено привыкнуть к тому, как она приближается ко мне, привыкнуть смотреть на нее…
А она все глядела и глядела на меня. Нельзя сказать, чтобы она отличалась открытым взглядом. А в тот вечер и подавно. Должно быть, потому, что ей не давал покоя вопрос, что это я все стою и стою у этого борта, ведь все равно уже ничего не видно, а я вот уже битый час все никак не могу оторваться от поручней. Но она так и не задала мне этого вопроса. Это я заговорил первым.
– Ты надела берет, – заметил я.
– Это от ветра.
– Да ведь нет никакого ветра.
Она улыбнулась.
– Какая разница? Просто у меня такая привычка, – добавила она, повернувшись в сторону моря. – Бывает, я даже забываю снять его на ночь, так и сплю в берете.
– Он тебе очень к лицу, – заметил я. – Правда, какая разница?
– А иногда, – все тем же тоном продолжила она, – я вообще сплю не раздеваясь, случается, даже не причесываюсь. И не моюсь.
– Что ж, у каждого свои привычки, – сказал я.
На море, спокойном и темном, играли огни нижней палубы. Плечо ее касалось моего, лицо было по-прежнему повернуто к морю.
– Но ты хоть ешь? – спросил я.
– Да, ем. – Она рассмеялась. – Вот аппетит у меня отменный.
– Всегда?
– Чтобы я перестала есть, должно случиться что-нибудь совсем уж из ряда вон выходящее. А вот чтобы забыть помыться, для этого мне не надо никаких особых причин.
Только тут мы наконец-то решились обменяться взглядами. У нас даже возникло желание рассмеяться, правда, немного нервно, я догадался об этом по выражению ее глаз, но мы так и не засмеялись. Тогда я сказал то, что, наверное, положено говорить в подобных случаях:
– Вот я и плыву.
Она широко улыбнулась и очень ласково ответила:
– Ну и что, подумаешь, какое дело.
– И правда, подумаешь, какое дело.
Мы с минуту помолчали. Лицо ее было по-прежнему повернуто ко мне.
– Что, неужели это так на тебя подействовало? Голос у нее был слегка смущенный.
– Во всяком случае, как-то подействовало.
– А ты?.. – немного помолчав, спросила она. – У тебя хороший аппетит?
– Пожалуй, – ответил я. – Честно говоря, я уже подумывал…
– Может, пойдем перекусим? – радостно предложила она.
И рассмеялась так же ребячливо, как и когда я сказал, что уезжаю вместе с ней. Я последовал за ней в столовую, все в тот же самый бар. У меня уже была возможность достаточно хорошо изучить этот так называемый «бар». Похоже, там уже ничего не осталось от прежней роскоши «Сиприса» – кроме разве что люстр, ковров да книжных шкафов. Сразу бросалось в глаза, что на этом корабле очень давно не принимали гостей. Он напоминал скорее караульное помещение, чем бар, и был оборудован для удобства всех обитателей яхты, без особого вкуса и так небрежно, что невольно напрашивалась мысль, уж не сделано ли это нарочно. Бывший матросский кубрик, прилегающий к трюмам, оказался окончательно заброшен, и теперь все ели здесь вместе с нею. На этой яхте было заведено, что каждый ел, когда хотел, от семи до десяти вечера. Пища, по два блюда на обед и на ужин, держалась подогретой на специальной электрической плите. Каждый обслуживал себя сам. На полках над стойкой бара всегда можно было найти сыр, фрукты, банки с анчоусами, оливками и прочими готовыми к употреблению продуктами. Кроме того, было сколько душе угодно вина, пива и всевозможных спиртных напитков. Когда мы вошли, тихонько звучало радио. Впервые я заметил в углу пианино, а над ним висящую на стене скрипку.
Она села в кресло за один из столиков. Я уселся напротив. За другим столиком, неподалеку от нашего, ужинали трое матросов. Когда я вошел, они окинули меня взглядом, ни на минуту не переставая болтать между собой. В одном из них я узнал того низкорослого брюнета, что заговорил со мной на палубе. Теперь он снова улыбнулся мне, незаметно, как-то даже украдкой. Она взяла две тарелки, сходила к плите, потом вернулась и снова села напротив. Ее явно ничуть не волновали взгляды, что бросали на меня матросы. Проходя мимо них, она только поинтересовалась:
– Все в порядке?
– Все в норме, – ответил брюнет.
На тарелке лежали две жареные рыбины, изо рта у каждой торчало по пучку фенхеля. Они тоже взирали на меня с удивлением.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39