А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

За каналом он видел церковь Дзиттелле и еще дальше за ней – церковь Реденторе с парящими над ними куполами. С востока прилетел сильный ветер, поднявший волны с барашками, на которых несчастные вапоретто мотались, как игрушки в тазу. Даже с этого расстояния он услышал грохот, когда один из них ударился о причал, и увидел, как трамвайчик ныряет и подпрыгивает, дергая швартовый канат. Брунетти поднял воротник и позволил ветру толкать себя вперед, держась справа, поближе к домам, чтобы избежать брызг, летевших с набережной. «Иль Куччиоло», плавучий бар, где они с Паолой провели столько времени в первые недели их знакомства, работал, но его открытая деревянная палуба была совершенно пустой – без столиков, стульев и зонтиков. Для Брунетти настоящим провозвестником весны был день, когда эти столы и стулья появлялись после зимней спячки. Сегодня эта мысль заставила его передернуться. Бар работал, но Брунетти его обошел, потому что там были самые грубые в городе официанты, а их надменную медлительность можно было терпеть, лишь наслаждаясь праздными часами на солнышке.
Пройдя сто метров, он открыл стеклянную дверь за церковью Джезуати и проскользнул в гостеприимное тепло бара «У Нико». Он потопал ногами, расстегнул пальто и приблизился к прилавку. Он заказал порцию грога и смотрел, как официант держит стакан под соском автомата, наполняя его паром, быстро обращавшимся в кипяток. Ром, долька лимона, щедрое вливание чего-то из бутылки, и вот бармен поставил стакан перед ним. Три куска сахара, и Брунетти обрел спасение. Он медленно помешал напиток, взбодренный идущим от него ароматным паром. Как и большинство напитков, этот был не столько вкусен, сколько ароматен, но Брунетти давно свыкся с этим и больше не разочаровывался.
Дверь снова открылась, и порывом ледяного ветра внесло двух молодых девиц. Они были в лыжных парках, отороченных мехом, который топорщился и окружал их пылающие лица, в тяжелых ботинках, кожаных перчатках и шерстяных брюках. С виду это были американки, а может, немки; и часто было трудно понять, насколько они богаты.
– Ой, Кимберли, а ты уверена, что это то место? – спросила первая по-английски, окидывая бар взглядом изумрудных глаз.
– Так в книжке сказано, Элисон. «У Никоу», – она произнесла именно «Никоу», с ударением на первом слоге, – это, типа, фирма. Он знаменит своим gelato .
Чтобы осознать, что сейчас произойдет, Брунетти понадобилась минута. А когда он осознал, то быстро отпил грога, который был еще такой горячий, что обжег ему язык. Стерпев, он взял ложечку и в надежде, что от этого он побыстрее остынет, стал так яростно мешать напиток, что жидкость разве что не выплескивалась из стакана.
– О, вон оно, точно, под теми круглыми закрывашками, – сказала первая, встав рядом с Брунетти и глядя через барную стойку, туда, где знаменитое gelato Нико – продукция, на время резко потерявшая популярность, – действительно лежало под теми круглыми закрывашками. – А с каким тебе вкусом?
– Как ты думаешь, у них есть клюквенное?
– Не-е, это же Италия.
– Ага, я тоже думаю, что нету. Может, мы, типа, будем брать, ну, основные?
Подошел бармен, с улыбкой, отдававшей должное их красоте и лучащемуся здоровью, не говоря уж об их храбрости.
– Si? – спросил он с улыбкой.
– У вас есть какое-нибудь gelato? – спросила одна из них, произнося слово если не правильно, то громко.
Бармен снова улыбнулся и, очевидно, привыкший к таким вещам, быстро вытянул два рожка из высокой стопки на прилавке.
– Какой вкус? – спросил он на сносном английском.
– А какие у вас есть?
– Vaniglia,cioccolato,fragola,fiordilatte,etira-misu.
Девушки посмотрели друг на друга в большом замешательстве.
– Я думаю, мы лучше остановимся на ванильном и шоколадном? – сказала одна.
Брунетти больше не мог различать их голоса, настолько они были одинаковые, скучные и гнусавые.
– Ага, наверно.
Первая повернулась к бармену и сказала:
– Due, ваниль и шоколад, пожалуйста.
Дело было сделано за секунду, рожки наполнены и переданы через прилавок. Брунетти утешился, как мог, добрым глотком грога, держа полупустой стакан под самым носом еще долго после того, как сглотнул.
Девушкам пришлось снять перчатки, чтобы взять рожки, потом одна держала оба мороженых, пока вторая рылась в карманах в поисках четырех тысяч лир. Бармен дал им салфетки, возможно, в надежде, что это удержит их в помещении, пока они будут есть мороженое, но девушек было не остановить. Они взяли салфетки и аккуратно обернули ими основание рожков, распахнули дверь и исчезли в сгущающейся предвечерней тьме. Когда очередной трамвайчик шарахнуло о причал, бар наполнился печальным гулом.
Бармен посмотрел на Брунетти. Брунетти встретил его взгляд. Оба безмолвствовали. Брунетти допил грог, заплатил и ушел.
Было уже совсем темно, и Брунетти понял, что хочет домой, подальше от этого холода, от ветра, который все еще пронизывал открытое пространство у воды. Он перешел канал перед французским консульством, потом прошел вдоль больницы Джустиниани, по бывшей свалке, и направился к дому. Поскольку шагал он быстро, то добрался туда за десять минут. В парадном пахло сыростью, хотя тротуар был еще сухим. Накануне ночью их всех разбудили сирены, оповещающие о наводнении, но отлив начался раньше, чем вода успела просочиться в тротуарные трещины. До полнолуния оставалось только несколько дней, и на севере, во Фриули, прошли сильные дожди, так что велика была вероятность того, что грядущая ночь принесет первое в этом году настоящее наводнение.
На верху лестницы он нашел то, что искал: тепло, запах свежеочищенного мандарина и уверенность, что Паола и дети дома. Он повесил пальто на крючок у двери и вошел в гостиную. Там он нашел Кьяру – локти на столе, одна рука держит книгу, чтобы не закрывалась, другая сует в рот дольки очищенного мандарина. Девочка подняла глаза, широко улыбнулась и протянула ему дольку мандарина.
– Привет, папа.
Он прошелся по комнате, радуясь теплу, внезапно почувствовав, какие у него холодные ноги. Он встал около дочки и нагнулся достаточно низко, чтобы позволить ей сунуть дольку мандарина себе в рот. Потом еще и еще. Пока он жевал, она заглотнула все, что еще оставалось на блюдце.
– Папа, подержи спичку, – сказала она, потянувшись через стол и вручив ему спичечный коробок. Он покорно извлек одну и зажег ее, держа пламенем к дочке. Из кучки на столе она выбрала мандариновую корку и согнула ее, так что внутренние стороны соприкоснулись. При этом небольшая масляная струйка выстрелила из треснувшей шкурки и рассыпалась разноцветным фейерверком. – Chebella , – выдохнула Кьяра, ее глаза расширились от удовольствия, которое не становилось меньше, сколько бы раз они это ни проделывали.
– А еще есть? – спросил он.
– Нет, папа, это был последний. – Он пожал плечами, но лишь после того, как на ее лице отразилось искреннее сожаление. – Извини, я их все съела, папа. Есть апельсины. Хочешь, я тебе почищу штучку?
– Нет, мой ангел, и так хорошо. Я подожду до ужина.
Он наклонился вправо и попытался заглянуть в кухню.
– Где мама?
– А, она в своем кабинете, – сказала Кьяра, возвращаясь к своей книге. – И у нее очень плохое настроение, так что не знаю, когда мы будем есть.
– Откуда ты знаешь, что у нее плохое настроение? – спросил он.
Она посмотрела на него и закатила глаза.
– Ой, папа, не придуривайся. Ты знаешь, какая она, когда не в настроении. Сказала Раффи, что не может помочь ему с домашним заданием, и наорала на меня, потому что я сегодня не вынесла мусор. – Она оперлась подбородком на кулаки и посмотрела в книгу. – Ненавижу, когда она такая.
– Ну, у нее много неприятностей в университете, Кьяра.
Она перевернула страницу.
– А-а, ты вечно за нее. Но только мало хорошего, когда она такая.
– Пойду поговорю с ней. Вдруг это поможет.
Оба знали, что это маловероятно, но с присущим их семье оптимизмом они улыбнулись друг другу, не исключая такой возможности.
Кьяра опять ссутулилась над книжкой, Брунетти нагнулся, поцеловал ее в макушку и, выходя из комнаты, включил верхний свет. В конце коридора он остановился перед дверью кабинета Паолы. Разговоры помогали редко, но он хотя бы выслушает ее – бывало, что это срабатывало. Он постучался.
– Avanti, – откликнулась она, и он толкнул дверь. Первое, что он заметил еще до того, как увидел Паолу, стоявшую у стеклянной двери на балкон, был беспорядок на ее столе. Бумаги, книги, журналы были разбросаны по его поверхности. Открытые, закрытые, вложенные одни в другие. Только слепой, в прямом или переносном смысле, мог назвать Паолу аккуратной, но эта мешанина далеко превосходила даже ее пределы терпимости. Она повернулась и заметила, что он смотрит на ее стол.
– Я кое-что искала, – объяснила она.
– Того, кто убил Эдвина Друда? – спросил он, имея в виду статью, на которую она в прошлом году потратила три месяца. – Я думал, ты его нашла.
– Не шути, Гвидо, – сказала она тоном, подразумевавшим, что юмор сейчас так же уместен, как присутствие на свадьбе старого бойфренда невесты. – Я почти весь день пытаюсь найти цитату.
– Зачем она тебе?
– Для занятий. Я хочу начать с одного высказывания, и мне нужно сослаться на источник.
– И чье это высказывание?
– Мастера, – сказала она по-английски, и Брунетти заметил, что у нее затуманились глаза, как всегда, когда она говорила о Генри Джеймсе. «Имеет ли смысл, – подумал он, – ревновать? Ревновать к человеку, который, судя по тому, что говорит о нем Паола, не только не мог решить, какой он национальности, но и какого он к тому же пола?»
И так двадцать лет. Мастер провел с ними медовый месяц, был в больнице, когда рождались оба ребенка, таскался за ними в любой выходной, куда бы они ни отправлялись. Плотный, флегматичный, выработавший свой особый стиль, который остался недоступным для Брунетти, сколько раз он ни пытался читать его и по-английски, и по-итальянски, – Генри Джеймс был, как ни крути, вторым мужчиной в жизни Паолы.
– Что за высказывание?
– Это ответ кому-то, кто спросил его незадолго до смерти, чему его научила жизнь.
Брунетти знал, чего от него ждут. Он выполнил это.
– Что же он ответил?
– «Быть добрым, и еще раз добрым, и еще раз добрым», – сказала она по-английски.
Брунетти не смог преодолеть искушения.
– С запятыми или без?
Она метнула на него угрюмый взгляд. Очевидно, неподходящий день для шуток, особенно о Мастере. Пытаясь выползти из-под тяжести этого взгляда, он сказал:
– Довольно странная цитата для начала литературного семинара.
Она взвесила, считать ли его замечание относительно запятых еще актуальным или уже пора перейти к следующему. К счастью, если учесть, что он хотел сегодня поужинать, она склонилась к последнему.
– Мы переходим завтра к Уитмену и Дикинсон, и я надеюсь, что это поможет мне утихомирить кое-кого из самых несносных студентов.
– IIpiccolomarchesino? – спросил он, имея в виду Витторио, наследника маркиза Франческо Брусколи. Витторио, кажется, выставили из университетов Болоньи, Падуи и Феррары, и полгода назад он осел в CaFoscari, пытаясь получить степень по английской филологии, не потому, что питал интерес или любовь к литературе – да и ко всему, что имело общность с письменным словом, – но просто потому, что вырастившие его английские няньки научили его беглому владению этим языком.
– Этакий юный свинтус с грязными мыслями, – сказала Паола с горячностью. – Испорченный до мозга костей.
– Что он еще наделал?
– Ой, Гвидо, дело не в том, что он делает, а в том, что он говорит и как он это говорит. Коммунисты, аборты, геи. Стоит выплыть любой из этих тем, и он их тут же покрывает своей слизью, говорит, что великолепно, что в Европе рухнул коммунизм, что аборты – грех против Бога, а геи… – она повела рукой в сторону окна, как будто искала понимания у крыш. – Господи, он думает, что их всех надо выловить и сунуть в концентрационные лагеря, а всех зараженных СПИДом уничтожить. Бывает, что хочется ему врезать, – сказала она, снова взмахнув рукой, но, однако, без прежней воодушевленности.
– Как только подобные темы всплывают на литературных семинарах, Паола?
– Это случается редко, – признала она. – Но я слышала о его выходках и от других преподавателей. – Она повернулась к Брунетти и спросила: – Ты ведь его не знаешь?
– Нет, зато знаю его отца.
– И каков он?
– В изрядной степени такой же. Очаровательный, богатый, красивый. И абсолютно порочный.
– Вот это в нем и опасно. Он красив и очень богат, и многие студенты готовы убить, лишь бы их увидели с маркизом, пусть и таким говнюком. Так что они подражают ему и повторяют его суждения.
– А почему сейчас ты так из-за него беспокоишься?
– Потому что завтра я перехожу к Уитмену и Дикинсон, говорю тебе.
Брунетти знал, что это поэты; первого читал – не понравилось, Дикинсон счел трудной, но, когда въехал, изумительной. Он покачал головой, требуя пояснений.
– Уитмен был гомосексуален, и Дикинсон, возможно, тоже.
– А это маркизик считает неподобающим?
– Чтобы не сказать больше, – ответила Паола. – Вот поэтому я и хотела начать с такой цитаты.
– Думаешь, это что-нибудь изменит?
– Нет, вероятно, нет, – согласилась она, сев на стул и начав приводить в порядок стол.
Брунетти сидел в кресле у стены, вытянув перед собой ноги. Паола продолжала закрывать книги и складывать журналы в аккуратные стопки.
– Я хлебнул того же сегодня, – сказал он. Она прекратила уборку и посмотрела на него.
– Ты о чем?
– Кое-кто не любит гомосексуалов, – он помолчал и добавил: – Патта.
Паола на миг закрыла глаза, потом спросила:
– К чему бы это?
– Помнишь Бретт Линч?
– Американку? Которая в Китае?
– Да – первое, нет – второе. Она вернулась. Я сегодня видел ее в больнице.
– В чем дело? – спросила Паола с настоящим участием, ее руки вдруг замерли на книгах.
– Кто-то избил ее. Ну, два мужика на самом деле. Они явились к ней в квартиру в воскресенье, сказали, что по делу, а когда она их впустила, стали ее бить.
– Насколько серьезно она пострадала?
– Не настолько, насколько могла, слава богу.
– Что это значит, Гвидо?
– У нее трещина в челюсти, несколько сломанных ребер и глубоких царапин.
– Если ты думаешь, что это не так плохо, то страшно представить, что могло быть, – сказала Паола, потом спросила: – Кто это сделал? Почему?
– Может, это имеет отношение к музею, но может быть связано с тем, что мои американские коллеги упорно называют «стилем жизни».
– Ты имеешь в виду ее лесбийскую связь?
– Да.
– Но это безумие.
– Согласен. Однако, что есть, то есть.
– Неужели и здесь начинается? – Очевидно, вопрос был риторический. – Я думала, такое случается только в Америке.
– Прогресс, моя дорогая.
– Но почему ты считаешь, что причина может быть в этом?
– Она сказала, что те люди знали про нее и синьору Петрелли.
Паола никогда не могла удержаться от внесения поправки.
– Перед тем как она уехала в Китай несколько лет назад, в Венеции едва ли можно было найти человека, который не знал бы про нее и синьору Петрелли.
Более здравомыслящий Брунетти запротестовал:
– Это преувеличение.
– Ну, возможно. Но разговоры тогда несомненно были, – настаивала Паола.
Разок поправив Паолу, Брунетти собрался покончить с этой темой. Помимо прочего, он все сильнее хотел есть и надеялся на ужин.
– Почему этого не было в газетах? – вдруг спросила она.
– Это случилось в воскресенье. Я сам не знал об этом до сегодняшнего утра и узнал только потому, что кто-то отметил ее имя в отчете. Дело было отдано в отдел ограблений, и его вели в обычном порядке.
– В обычном? – в изумлении переспросила она. – Гвидо, здесь никогда не случалось ничего подобного.
Брунетти не стал повторять свое замечание о прогрессе, и Паола, поняв, что он не собирается оправдываться, повернулась к столу.
– Я не могу больше тратить время на поиски. Придется придумать что-нибудь еще.
– Почему бы тебе не соврать? – невольно предложил Брунетти.
Паола вздернула голову вверх, чтобы посмотреть на него, и спросила:
– Что ты имеешь в виду – соврать?
Ему это казалось довольно ясным.
– Просто сошлись на страницу в какой-нибудь книге, где это могло бы быть, и дело с концом.
– А если они полезут в эту книгу?
– Он же писал множество писем, не так ли? – Уж Брунетти знал, что писал: эти письма ездили с ними два года назад в Париж.
– А если они спросят, что за письмо?
Он отказался отвечать на такой глупый вопрос.
– К Эдит Уортон, двадцать шестого июля тысяча девятьсот шестого года, – немедленно предложила она, вкладывая в голос ту абсолютную уверенность, которая, знал Брунетти, всегда сопровождала ее самые невероятные вымыслы.
– По мне, звучит неплохо, – сказал он и улыбнулся.
– По мне, тоже. – Она закрыла последнюю книгу, посмотрела на свои часики, потом на него. – Почти семь часов. Сегодня у Джанни были прекрасные бараньи котлеты.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27