А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Ибо сколько Брунетти себя помнил, Леле был всегда, и Леле был художником. Когда Брунетти вспоминал детство, он вспоминал и Леле, друга отца, а вместе с ним и истории, которые рассказывали даже ему, потому что считалось, что он, как будущий мужчина, непременно их поймет, – истории про женщин Леле, этих бесконечных donne,signore,ragazze, появлявшихся вместе с Леле за столом семьи Брунетти. Все эти женщины растворились, были забыты во имя любви к жене, длящейся уже много лет, но страсть Леле к красоте города осталась, а еще сродненность с миром искусства и всем, что его окружает: антикварами, торговцами, музеями, галереями.
Брунетти решил сходить домой пообедать, а потом прямо оттуда пойти к Леле. Но тут он вспомнил, что сегодня вторник, а это значило, что Паола обедает с сотрудниками своего отдела в университете, что в свою очередь означало, что дети едят с бабушкой и дедушкой и что он должен готовить сам и есть один. Чтобы избежать этого, он пошел в местную забегаловку, и весь обед размышлял над тем, что же такого важного может быть в беседе археолога с директором музея, чтобы с такой жестокостью помешать их встрече.
В самом начале четвертого он перешел Академический мост и повернул влево к кампо Сан-Вио и дальше к студии Леле. Когда он прибыл, художник был там. Взгромоздившись на стремянку, с фонарем в одной руке и пассатижами в другой, он копался в напоминающей кучу спагетти путанице электрических проводов в нише над дверью в заднюю комнату. Брунетти так привык к виду Леле в его костюмах-тройках в мелкую полоску, что, даже стоящий на верхушке лестницы, тот не выглядел нелепо. Глядя сверху, Леле приветствовал его:
– Ciao, Гвидо. Подожди немного, сейчас я тут соединю. – Говоря это, он положил фонарик на верхушку лестницы, зачистил один провод, скрутил его с другим, потом вынул из заднего кармана бобину черной изоленты и обмотал все это. Кончиками пассатижей он заправил провод в сплетение остальных. Потом, глянув на Брунетти, сказал:
– Гвидо, пойди в кладовку и вруби ток.
Подчинившись, он зашел в кладовую и немного постоял в дверях, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте.
– Сразу налево! – крикнул Леле.
Повернувшись, он увидел на стене большой электрический щиток. Он нажал на рычаг главного рубильника, и кладовка внезапно наполнилась светом. Он опять подождал, на сей раз чтобы глаза привыкли к яркому свету, потом вышел обратно в основное помещение студии.
Леле уже слез со стремянки, ниша над дверью была закрыта панелью.
– Придержи дверь, – сказал он и пошел навстречу Брунетти с лестницей в руках. Быстро убрал ее в заднюю комнату и появился оттуда, отряхивая пыль с ладоней.
– Pantegana, – пояснил он. Слово это, которым в Венеции называли крыс, делало их какими-то очаровательными и домашними. – Приходят и жрут изоляцию.
– Не можешь их потравить, что ли? – спросил Брунетти.
– Да ну, – фыркнул Леле. – Они любят яд еще больше, чем пластик. Они от него балдеют. Я даже не могу больше держать картины в кладовой: приходят и жрут холст. И дерево.
Брунетти машинально поглядел на картины, развешанные по стенам студии, написанные яркими красками виды города, полные света и энергии Леле.
– Нет, эти в безопасности. Они слишком высоко. Но я боюсь, что как-нибудь приду и обнаружу, что эти мелкие сволочи подтащили ночью стремянку и все полопали.
Хотя Леле говорил со смехом, серьезность ситуации была очевидна. Он бросил пассатижи и изоляцию в стол и повернулся к Брунетти:
– Ну ладно, о чем ты хочешь поболтать по-полицейски?
– О Семенцато из Дворца дожей и о китайской выставке, проходившей там несколько лет назад, – выложил Брунетти.
Леле ворчанием подтвердил, что понял, и, пройдя по комнате, остановился под кованым настенным канделябром. Потянувшись, он отогнул один из листообразных завитков немного влево, отступил, изучая результат, потом потянулся, чтобы еще немного добавить изгиба. Довольный плодами своего труда, он вернулся к Брунетти.
– Он в музее лет восемь, этот Семенцато, и смог устроить довольно много международных выставок. Это значит, что он завел хорошие отношения с музеями или их директорами за рубежом и знает массу людей во множестве мест.
– Еще что-нибудь? – спросил Брунетти нейтральным тоном.
– Он хороший администратор. Он нанял несколько отличных людей и привез их в Венецию. Двух реставраторов он чуть ли не похитил из Курто и много сделал для того, чтобы иначе рекламировать выставки.
– Да, это я заметил. – Временами Брунетти казалось, что Венеция превратилась в шлюху, которой навязывают разных клиентов: сначала царице морей предлагалось лицо с финикийской стеклянной серьги, глядевшее с тысячи постеров, потом его быстро сменил портрет Тициана, который в свою очередь был вытеснен Энди Уорхолом, а того быстро изгнал кельтский серебряный олень. Музеи наляпывали свои афиши на все более или менее годные для этого поверхности, сражаясь за внимание и деньги туристов. Что будет дальше, задумался он, футболки с Леонардо? Нет, они уже есть во Флоренции. Глаза бы его на все это не смотрели!
– Ты сам его знаешь? – спросил Брунетти, задаваясь вопросом, не в этом ли причина необычной для Леле сдержанности.
– А, ну мы встречались несколько раз.
– Где?
– Музей несколько раз приглашал меня, чтобы оценить предметы из майолики, которые им предлагали, подлинные они, по моему мнению, или нет.
– И тогда ты с ним встречался?
– Да.
– Что ты лично думаешь о нем?
– Он кажется очень приятным и компетентным.
Брунетти это надоело.
– Брось, Леле, это же неофициально. Это я, Гвидо, спрашиваю тебя, а не комиссар Брунетти. Это я хочу знать, что ты о нем думаешь.
Леле уставился на поверхность стола, стоявшего перед ним, сдвинул керамическую вазу на несколько миллиметров влево, взглянул на Брунетти и сказал:
– Я думаю, что у него продажные глаза.
– Чего? – переспросил Брунетти, ничего не понимая.
– Беренсонова болезнь. Знаешь, стал ты специалистом в чем-нибудь, и к тебе приходят и спрашивают, подлинный предмет или нет. А поскольку ты провел годы, а то и целую жизнь, изучая что-нибудь, узнавая все о художнике или скульпторе, тебе верят, когда ты говоришь, что предмет подлинный. Или не подлинный.
Брунетти кивнул. В Италии было полно экспертов; некоторые даже знали, что говорят.
– А при чем тут Беренсон?
– Похоже, он продал свои глаза. Хозяева галерей или частные коллекционеры просят его проверить определенные вещи, и бывает, что он скажет, что вещь настоящая, а потом оказывается, что нет. – Брунетти хотел задать еще один вопрос, но Леле оборвал его. – Нет, не спрашивай даже, не могло ли это быть просто ошибкой. Доказано, что ему платят, в частности Дювин, что он получает долю с прибыли. У Дювина много богатых клиентов-американцев; ты знаешь этот тип. Они не напрягают себя изучением искусства, может, даже и не больно-то любят его, но хотят, чтобы всем было известно, что у них это есть. Вот Дювин помогает им тратить деньги, заручившись репутацией Беренсона и его экспертизой, и все счастливы: американцы своими картинками с разборчивыми подписями, Дювин прибылями с продаж, а Беренсон своей репутацией и куском пирога.
Брунетти немного помедлил с вопросом:
– И Семенцато делает то же самое?
– Я не уверен. Но из последних четырех предметов, которые мне предлагали посмотреть, два были подделками. – Он подумал, потом добавил нехотя: – Хорошие подделки, но все же лишь подделки.
– Откуда ты знаешь?
Леле посмотрел на него так, будто Брунетти спросил его, откуда он знает, что вот это роза, а не ирис.
– Посмотрел на них, – просто сказал он.
– Ты сказал им об этом?
Леле какое-то время взвешивал, не обидеться ли ему, но потом припомнил, что Брунетти, в конце концов, всего лишь полицейский.
– Члены правления решили не приобретать эти вещи.
– А кто хотел их купить? – Он знал ответ.
– Семенцато.
– А кто выставлял их на продажу?
– Нам никогда не говорят. Семенцато сказал, что это частная распродажа, что он сам не встречался с частным дилером, который хотел продать две тарелки, как предполагалось, флорентийские, четырнадцатого века, и две венецианские. Последние были настоящие.
– И все из одного источника?
– Думаю, да.
– Они могли быть крадеными? – спросил Брунетти.
Леле подумал, прежде чем ответить.
– Возможно. Но по большей части, если предмет подлинный, то люди о нем знают. Продажи фиксируются, и люди, знающие майолику, отлично понимают, у кого лучшие вещи и когда они продаются. Но только не эти флорентийские тарелки. Это фальшивка.
– Какова была реакция Семенцато, когда ты сказал правду?
– О, он сказал, что очень рад, что я это выявил и спас музей от неудачного приобретения. Вот как он это назвал – «неудачное приобретение», как будто для дилера совершенно нормально пытаться продать поддельные предметы.
– Ты сказал ему об этом? – спросил Брунетти.
Леле пожал плечами так, будто подводил итог своей столетней, если не тысячелетней, жизни.
– Я понял, что ему не хочется слышать ничего подобного.
– И что случилось?
– Он сказал, что вернет их продавцу и сообщит, что музей не заинтересован в этих двух предметах.
– А в других?
– Музей купил их.
– У того же дилера?
– Да, я думаю, что так.
– Ты спрашивал, кто это?
Своим вопросом Брунетти заслужил еще один соответствующий взгляд.
– Об этом не спрашивают, – объяснил Леле.
Брунетти знал Леле всю свою жизнь, поэтому полюбопытствовал:
– А музейщики не говорили тебе, кто это был?
Леле рассмеялся, явно довольный тем, что его хитроумные построения так легко разбиты.
– Я спрашивал одного из них, но он понятия не имел. Семенцато никогда не упоминал имени.
– Почему он уверен, что продавец не попытается сбыть то, что вы не купили, другому музею или в частную коллекцию?
Леле улыбнулся своей кривой улыбкой, один уголок рта вниз, другой – вверх. Брунетти всегда думал, что эта улыбка лучше всего отражает характер итальянца, никогда не знающего, радоваться ему или печалиться, и всегда готового переключиться с одного на другое.
– Я не счел нужным спрашивать его об этом.
– Почему?
– Он всегда казался мне человеком, который не любит, чтобы ему задавали вопросы или давали советы.
– Но тебя же пригласили посмотреть тарелки.
Снова эта ухмылка.
– Рядовые сотрудники музея. Вот поэтому я и говорю, что он не любит получать советы. Ему не понравилось, что я определил, что они не подлинные. Он был любезен и поблагодарил меня за помощь, сказал, что музей очень признателен. И все же ему это не понравилось.
– Интересно, не так ли? – спросил Брунетти.
– Очень, – согласился Леле, – особенно если учесть, что его работа состоит в том, чтобы поддерживать уровень музейной коллекции. И, – добавил он, – следить, чтобы фальшивки не задерживались на рынке.
Он прошел через комнату, чтобы поправить картину, висевшую на дальней стене.
– Есть ли еще что-нибудь, что мне следовало бы знать о нем? – спросил Брунетти.
Отвернувшись от Брунетти и глядя на свои картины, Леле ответил:
– Я думаю, что тебе еще много чего надо знать о нем.
– Например?
Леле вернулся к нему и осмотрел картину с большего расстояния. Ему нравились внесенные изменения.
– Ничего особенного. У него очень хорошая репутация в городе, и у него множество друзей на высоких постах.
– Тогда что ты имеешь в виду?
– Гвидо, наш мир очень тесен, – начал Леле и замолк.
– Ты о Венеции или о тех, с кем работаешь по древностям?
– И то, и то, но особенно о нас. В городе всего пять или десять настоящих экспертов: мой брат, Бортолуцци, Раванелло. И почти все, что мы делаем, делается с помощью таких тонких намеков и полунамеков, что никто больше и не поймет, как это происходит. – Он увидел, что Брунетти в недоумении, и попытался объяснить. – На прошлой неделе мне показывали раскрашенную мадонну с младенцем Христом, спящим у нее на коленях. Она точно пятнадцатого века. Тоскана. Возможно, даже конец четырнадцатого века. Но посредник, который мне ее демонстрировал, поднял ребенка – они отдельно вырезаны – и показал местечко на спине статуи, где видна была малюсенькая заплатка.
Он подождал реакции Брунетти. Поскольку ее не последовало, он продолжил:
– Это значит, что первоначально это был ангелок, а не младенец Христос. Заплатка закрывала место, где были крылышки, откуда их бог весть когда убрали и заделали так, чтобы он выглядел как младенец Христос.
– Зачем?
– Потому что ангелы встречаются чаще Христа. Так что удаление крыльев это… – голос Леле стих.
– Повышение в должности? – спросил Брунетти, начиная понимать.
Хохот Леле заполнил галерею.
– Да, именно. Его повысили до Христа, и это значит, что он будет теперь стоить гораздо дороже.
– Но посредник тебе показал?
– Вот об этом я и говорю. Он мне намекнул, просто показав заплаточку, и он сделал бы то же самое для любого из нас.
– Но не для случайного клиента? – предположил Брунетти.
– Может, и нет, – согласился Леле. – Заплатка так хорошо сделана, и краска так удачно ее покрывает, что мало кто вообще заметил бы ее. Или если бы и заметили, то не поняли бы, что это означает.
– А ты бы сам заметил?
Леле быстро кивнул.
– Если быть точным, я бы заметил, если бы принес фигурку домой и оставил у себя.
– А случайный покупатель?
– Нет, скорее всего нет.
– Тогда почему он тебе это показал?
– Потому что думал, что я хочу приобрести эту вещь. И потому что для нас важно знать, что, по крайней мере, своим мы не лжем и не пытаемся сознательно всучить одно вместо другого.
– И какая во всем этом мораль, Леле? – спросил Брунетти с улыбкой. С детства он знал, что рассказы Леле в основном были назидательными.
– Мораль, не мораль, Гвидо, но Семенцато не состоит в нашем клубе. Он не один из нас.
– А кто это решил, он или вы?
– Не думаю, что кто-то принимал такое решение. И конечно, я никогда не слышал об этом напрямую. – Леле, человек образов, а не слов, выглянул из широкого окна студии и посмотрел, как свет струится над дальним каналом. – Скорее, он сам никогда не пытался быть одним из нас.
– Кто еще знает об этом?
– Ты первый, кому я рассказал про майолику. И я не уверен, что о ком-то можно сказать, что он «знает». Это просто то, что мы все понимаем.
– Насчет него?
Леле со смехом сказал:
– Насчет большинства торговцев антиквариатом в стране, если по-правде. – Потом добавил более серьезно: – Ну и насчет него тоже.
– Не лучшая рекомендация для директора одного из ведущих музеев Италии, не так ли? – спросил Брунетти. – У такого не захочешь покупать раскрашенную мадонну.
С новым взрывом громкого хохота Леле сказал:
– Ты бы посмотрел на некоторых из них! Я бы у них пластмассовой расчески не купил. – Оба посмеялись и над этим, но потом Леле серьезно спросил: – Почему ты им заинтересовался?
Священный долг Брунетти заключался в том, чтобы никогда не раскрывать полицейской информации тому, кто не уполномочен ею владеть.
– Некто не хотел, чтобы он разговаривал о той китайской выставке, которая была тут пять лет назад.
– Хм? – пробормотал Леле, запрашивая дополнительную информацию.
– Личность, организовавшая выставку, имела намерение повидаться с ним, но была избита, очень сильно избита, и ей было велено не встречаться с ним.
– Dottoressa Линч? – спросил Леле.
Брунетти кивнул.
– Ты говорил с Семенцато? – спросил Леле.
– Нет, я не хочу привлекать к нему внимание. Пусть тот, кто это сделал, верит, что предупреждение сработало.
Леле кивнул и провел пальцами по губам, как он всегда делал, пытаясь разрешить проблему.
– Не мог бы ты порасспрашивать, Леле? Нет ли о нем разговоров?
– Какого рода разговоров?
– Любого. Может, долги. Женщины. И если у тебя появится идея, кто был тот дилер или кто, может быть, не раскрываясь перед Семенцато, стоял за этой… – он замолчал, не сумев подобрать слова.
– Семенцато обязан был знать всех участников сделки.
– Так-то так. Но я хочу знать, не связался ли он с чем-нибудь незаконным. – Когда Леле не ответил, Брунетти сказал: – Я сам не совсем понимаю, что это значит, и не уверен, что ты это выяснишь.
– Я могу выяснить что угодно, – бесстрастно сказал Леле; это была констатация факта, а не хвастовство. Он ничего не говорил несколько секунд, пальцы его гладили сжатые губы. Наконец, он опустил руку и сказал: – Ладно. Я знаю, у кого спросить, но мне нужен день или два. Один из тех, с кем мне надо поговорить, сейчас в Бирме. Я тебе позвоню в конце недели. Пойдет?
– Отлично, Леле. Не знаю, как тебя благодарить. Художник отмел это мановением руки.
– Не благодари меня, пока я чего-нибудь не найду.
– Если что-нибудь есть, – добавил Брунетти, чтобы как-то смягчить неприязнь, которую Леле явно испытывал к директору музея.
– О, что-нибудь всегда есть.
Глава 6
Когда Брунетти покинул студию Леле, он свернул налево и нырнул в крытый проулок, ведущий к Дзаттере, длинной открытой fondamenta , идущей вдоль канала Джудекка.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27