А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Когда он был удовлетворен чистотой поверхности, то сказал:
– Я был его партнером по бизнесу, комиссар, а не исповедником. Боюсь, на этот вопрос мог ответить только он.
– Но это, увы, невозможно.
Мурино грустно покачал головой:
– Да, это невозможно.
– Что теперь будет с его долей?
Лицо Мурино выражало лишь изумленную невинность.
– О, я продолжу делить прибыли с его вдовой.
– А вы с дочерью будете по-прежнему покупать и продавать?
Мурино задержался с ответом, но когда ответ прозвучал, он был не более чем признанием очевидного.
– Да, конечно.
– Конечно, – повторил Брунетти, хотя совсем с другой интонацией и с другим значением.
На лице Мурино внезапно появилось гневное выражение, но прежде чем он заговорил, Брунетти сказал:
– Спасибо, что уделили мне время, синьор Мурино. Надеюсь, ваше путешествие по Ломбардии будет успешным.
Мурино оттолкнулся от сундука и пошел к двери, чтобы вернуть Брунетти зонтик. Он взял его за еще сырую ткань и протянул комиссару ручкой вперед. Потом открыл дверь и вежливо придержал ее для Брунетти, потом тихо закрыл ее за ним. Брунетти стоял под дождем и пытался открыть зонтик. Когда это удалось, внезапный порыв ветра попытался вырвать его у комиссара из рук, но он усилил хватку и повернул к дому. За все время беседы ни один из них не произнес фамилию «Семенцато».
Глава 16
Проходя по залитой дождем площади, Брунетти размышлял над тем, как мог Семенцато доверить такому человеку вести учет всех покупок и продаж. Брунетти, конечно, приходилось встречаться и не с такими странностями, и он не забывал, что знал Семенцато, так сказать, в ретроспективе, то есть не слишком хорошо. И все же, неужели он был настолько туп, что верил на слово антиквару, самой скользкой из тварей? Тут внутренний голос, который ему не удалось подавить, добавил: «И неаполитанцу впридачу». Ни один дурак не купится на их сказки, точно. Но если главная прибыль шла от ворованных или поддельных вещей, тогда выручка от законной торговли не имела значения. В таком случае Семенцато не требовал бы ни письменных, ни устных отчетов о том, по какой цене куплен и по какой продан тот или иной шкаф или стол. Задумавшись о прибылях, потерях, стоимости, то понял, что не имеет никакого представления о рыночной цене предметов, которые, по словам Бретт, пропали. Он даже не знал, что это были за вещи. Ладно, подождет до завтра.
Из-за все усиливающегося дождя и угрозы наводнения улицы были странно пустынными, несмотря на то, что как раз было время, когда большинство венецианцев должно спешить домой с работы или выскакивать из дому, чтобы купить чего-нибудь в последнюю минуту перед закрытием магазинов. Брунетти шел по узким улочкам, радуясь, что ему не нужно то и дело отклонять свой зонтик, пропуская людей ростом пониже с их зонтами. Даже широкий горб моста Риальто был до странности пуст. Многие ларьки пустовали, ящики с фруктами и овощами убрали заранее, хозяева сбежали от промозглого холода и непрерывного ливня.
Он с силой захлопнул за собой дверь парадного: в сырую погоду замок начинало заедать, и тяжеленную дверь можно было закрыть или открыть только с большим усилием. Он несколько раз встряхнул зонтик, потом сложил и сунул под мышку. Правой рукой он взялся за перила и начал долгий подъем до квартиры. На первом этаже синьора Буссола, глухая вдова адвоката, смотрела tele-giornale, что означало, что всему этажу придется слушать новости. Она конечно же смотрела новости первого канала: эти радикальные леваки и коммунистическое отродье со второго канала не для нее. На втором этаже у Росси было тихо; это значило, что ссора закончена и они в задней части дома, в спальне. На третьем царило молчание. Молодая чета въехала туда два года назад, купив весь этаж, но Брунетти мог пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз он встречал кого-нибудь из них на лестнице. Про мужа говорили, что он работает для города, хотя никто не знал точно, что он делает. Жена каждое утро уходила и возвращалась в пять тридцать пополудни, но никто не знал, куда она ходит и чем занимается, факт, который Брунетти считал сверхъестественным. На четвертом этаже были только запахи. Амабиле редко выходили, но на лестничной площадке вечно витали восхитительные искушающие ароматы еды. Сегодня, кажется, они ели caprioio с артишоками, хотя, может, и жареные баклажаны.
А дальше была его собственная дверь, сулящая покой. Каковой продолжался ровно до того, как он открыл дверь и вошел. Из глубины квартиры он услышал всхлипывания Кьяры. И это его маленький спартанец, детеныш, который почти никогда не плакал, озорница, которая не роняла ни слезинки, когда ее наказывали, лишая самого желанного, ребенок, который однажды сломал запястье и сидел без слез, хотя и бледный, пока его гипсовали. И она не только плачет, а рыдает.
Он быстро прошел по прихожей в ее комнату. Паола сидела на кровати, обнимая и укачивая Кьяру.
– Ну детка, по-моему, мы ничего не можем сделать. Я приложу лед, но придется ждать, пока перестанет болеть.
– Но мама, он болит. Очень болит. Неужели ты не можешь сделать, чтобы перестало?
– Могу дать тебе еще аспирина, Кьяра. Вдруг это поможет.
Кьяра сглотнула слезы и повторила незнакомым тонким голосом:
– Мама, пожалуйста, сделай что-нибудь.
– Что тут, Паола? – спросил он, стараясь говорить очень спокойно и ровно.
– Ой, Гвидо, – сказала Паола, обращаясь к нему, но продолжая крепко держать Кьяру. – Кьяра уронила стол на палец ноги.
– Какой стол? – спросил он, вместо того чтобы спросить – на какой палец.
– Который в кухне.
Это был тот, с древоточцем. Что они наделали, пытались его сами двигать? Но зачем это делать в дождь? Они не могли его вытащить на балкон, он был слишком тяжел для них.
– Что случилось?
– Она мне не поверила, что там так много дырок, и наклонила его, чтобы поглядеть, а он выскользнул у нее из рук и приземлился на палец.
– Дай-ка посмотреть, – сказал он, и, пока говорил, увидел, что ее правая нога лежит поверх покрывала, завернутая в банное полотенце, которое удерживает полиэтиленовый пакет со льдом на больном пальце, чтобы не дать ему распухнуть.
Все оказалось, как он думал, а палец даже еще хуже. Это был большой палец на правой ноге, распухший, с красным ногтем, обещающим со временем посинеть.
– Не сломала? – спросил он.
– Нет, папа, я могу его согнуть, и мне не больно. Но он дергает и дергает, – сказала Кьяра. Она прекратила всхлипывать, но по ее лицу он видел, что боль все равно сильная. – Папа, пожалуйста, сделай что-нибудь.
– Папа ничего не может сделать, Кьяра, – сказала Паола, сдвигая ногу слегка вбок и кладя на нее пакет со льдом.
– Когда это случилось? – спросил он.
– Днем, сразу как ты ушел, – ответила Паола.
– И что, она вот так весь день?
– Нет, папа, – сказала Кьяра, защищаясь от обвинения в том, что целый день провела в слезах. – Он болел сначала, а потом было ничего, но теперь он очень сильно болит. – Она уже не спрашивала, может ли он что-нибудь сделать; Кьяра была не из тех, кто повторяет просьбы.
Он вспомнил кое-что из того, что узнал много лет назад, когда проходил военную службу и один парень из его подразделения уронил на палец крышку люка. Каким-то образом он не получил перелома, крышка задела самый кончик пальца, но тот стал как у Кьяры, красным и раздутым.
– Есть один способ… – начал он.
Паола и Кьяра подняли головы, чтобы поглядеть на него.
– Какой? – спросили они хором.
– Мерзкий, – сказал он, – но поможет.
– Что надо сделать, папа? – спросила Кьяра, и ее губы начали снова дрожать от боли.
– Надо проткнуть ноготь иголкой и выпустить кровь.
– Нет! – вскрикнула Паола, вцепляясь в Кьярино плечо.
– Это сработает, папа?
– Я видел однажды, как сработало, но это было много лет назад. Я никогда такого не делал, но смотрел, как делает врач.
– Ты думаешь, что сможешь сделать так же, папа?
Он снял пальто и положил его на кровать.
– Думаю, что да, мой ангел. Хочешь, я попробую?
– А от этого перестанет болеть?
– Думаю, да.
– Давай, папа.
Он поглядел поверх нее на Паолу, спрашивая ее мнение. Она нагнулась и поцеловала Кьярину макушку, еще крепче обняла ее, потом кивнула Брунетти и попыталась улыбнуться.
Он вышел в холл и взял свечу из третьего ящика справа от кухонной раковины, укрепил ее в керамическом подсвечнике, схватил коробок спичек и пошел обратно в спальню. Он поставил свечу на стол Кьяры, зажег ее и опять вышел в холл, а оттуда в Паолин кабинет. Из верхнего ящика он достал скрепку для бумаг и разогнул ее, пока шел обратно в Кьярину комнату. Он сказал «иголка», но потом вспомнил, что врач использовал скрепку, говоря, что иголка слишком тонкая, чтобы быстро прожечь ноготь.
Вернувшись в комнату Кьяры, он взял свечу и поставил в ногах кровати, за спиной у Паолы.
– Ты лучше не смотри, мой ангел, – сказал он Кьяре. Чтобы быть в этом уверенным, он сел на край кровати, рядом с Паолой, спина к спине, и размотал ногу Кьяры.
Когда он притронулся к ноге, она инстинктивно ее отдернула, сказала: «Извини» матери в плечо и вернула ступню на место. Он взял ее левой рукой и убрал пакет со льдом. Ему надо было сесть иначе, но чтобы при этом не капал воск, и он пересел лицом к ним обеим. Он взял Кьярину пятку и зажал ее коленями, крепко удерживая.
– Все нормально, детка. Это займет секунду, – сказал он, взяв свечу в одну руку и держа конец скрепки другой.
Когда жар достиг его пальцев, он уронил скрепку и разлил воск по покрывалу. Жена и дочь дернулись от его внезапного движения.
– Минуточку, минуточку, – сказал он и опять пошел на кухню, еле слышно ругаясь.
Он взял из нижнего ящика щипчики и вернулся в спальню. Когда свечка опять была зажжена и все расположились, как раньше, Брунетти зажал один конец скрепки щипцами, а другой сунул в пламя. Он подождал, когда он раскалится докрасна, и потом, так быстро, чтобы не было времени думать, упер раскаленный конец в центр ногтя на пострадавшем пальце. Он держал скрепку, ноготь дымился, он вцепился в Кьярину лодыжку левой рукой, чтобы она не отдернула ногу.
Внезапно сопротивление под скрепкой пропало, и по его руке потекла темная кровь. Он вынул скрепку и, действуя скорее инстинктивно, чем по памяти, надавил на палец, выпуская кровь через дырку в ногте.
Все это время Кьяра вжималась в Паолу, а та старательно отводила взгляд. Но когда Брунетти поднял глаза, то увидел, что Кьяра смотрит поверх материнского плеча на него и на свою ногу.
– Все? – спросила она.
– Да, – ответил он. – Что ты чувствуешь?
– Уже лучше, папа. Уже совсем не давит и больше не дергает. – Она осмотрела инструменты: свечу, щипцы, скрепку. – И это все, что было нужно? – спросила она с подлинным любопытством, забыв про слезы.
– Все, – сказал он, пожимая ей лодыжку.
– Как ты думаешь, я смогу так сделать? – спросила она.
– Ты имеешь в виду – себе или кому-то другому?
– И то и то.
– Наверняка.
Паола, чья дочь, кажется, забыла о ней под впечатлением нового научного открытия, выпустила из рук более не страдающее чадо и забрала с кровати пакет со льдом и полотенце. Она встала, посмотрела на мужа и ребенка, будто изучая инопланетную форму жизни, и удалилась через прихожую в сторону кухни.
Глава 17
На следующее утро нога Кьяры уже настолько успокоилась, что она смогла отправиться в школу, хотя надела три пары шерстяных носков и высокие резиновые сапоги, не только из-за продолжающегося дождя и угрозы наводнения, но и потому, что сапоги были достаточно широкие и большие, чтобы там вольготно разместился ее заживающий палец. К тому времени, как Брунетти оделся и собрался на работу, она уже ушла, но на своем месте за кухонным столом он нашел большой лист бумаги с нарисованным огромным красным сердцем, а под ним ровными печатными буквами было написано: «Grazie,Papa». Он аккуратно сложил лист и засунул в бумажник.
Он не стал предупреждать Флавию и Бретт по телефону – он был уверен, что они обе дома – о своем приходе, но было уже почти десять, когда он позвонил в колокольчик, считая, что вполне прилично прийти поговорить об убийстве в такой час.
Он ответил голосу из домофона, кто он такой, и открыл тяжелую дверь, когда сверху отперли замок. Он сунул зонтик в угол у входа, встряхнулся по-собачьи и начал подъем по ступенькам.
Сегодня у открытой двери стояла Бретт, она же впустила его в квартиру. Она улыбнулась, увидев его, и ее белые зубы сверкнули.
– Где же синьора Петрелли? – спросил он, пока его вели в гостиную.
– Флавия редко выходит раньше одиннадцати. А до десяти она вообще не человек.
Бретт шла впереди него по гостиной, и он заметил, что она как-то легче ходит и вроде бы меньше думает о том, как бы не причинить боль своему телу каким-нибудь непроизвольным жестом или движением.
Она усадила его и заняла свое место на диване. Серый свет падал на нее сзади, и ее лицо было затенено. Когда они уселись, Брунетти вытянул из кармана листок, на котором вчера делал записи, хотя ему было достаточно ясно, что нужно узнать.
– Я бы хотел, чтобы вы рассказали мне о предметах, которые вы нашли в Китае, тех, которые вы считаете фальшивыми, – начал он без предисловий.
– Что вы хотите узнать?
– Все.
– Это очень много.
– Я хочу знать о тех вещах, которые вы считаете похищенными. И потом, мне надо знать, как это могло произойти.
Она незамедлительно стала отвечать.
– Сейчас я точно знаю, что там четыре фальшивки, одна ваза – подлинная. – Тут ее выражение изменилось, и она смущенно посмотрела на него. – Но я не представляю, как это можно было сделать.
Теперь не понял он.
– Но мне вчера говорили, что у вас целая глава в книге посвящена этому.
– А, – сказала она с заметным облегчением, – вот вы о чем: как их сделали. Я думала, вы о том, как их украли. На этот счет у меня нет мыслей, но могу рассказать, как производятся подделки.
Брунетти не хотел поднимать вопрос об участии Мацуко, по крайней мере сейчас, и поэтому просто спросил:
– Как?
– Это довольно простой процесс. – Ее голос изменился, обретя профессиональную уверенность. – Вы что-нибудь знаете о гончарном деле или керамике?
– Почти ничего, – признался он.
– Похищенные вазы были сделаны во втором столетии до нашей эры, – начала она объяснять, но он перебил ее:
– Больше двух тысяч лет назад?
– Да. У китайцев была очень красивая керамика, даже тогда, и очень сложные способы ее изготовления. Но украденные вещи были простыми, во всяком случае, для того времени. Они неглазурованные, ручной росписи, и обычно на них нарисованы животные. Основные цвета: красный и белый, часто по черному фону. – Она вскочила с дивана и подошла к книжному шкафу, где простояла несколько минут, обдумывая что-то, переводя взгляд с одного корешка на другой. Наконец она взяла книгу с полки прямо перед собой и принесла ее Брунетти. Она заглянула в указатель, потом открыла ее и перелистывала страницы, пока не нашла нужную. Открытую книгу она передала Брунетти.
Он увидел фото сосуда в форме тыквы, приземистого, с крышкой. О размерах его судить было трудно. Рисунок на нем располагался как бы тремя поясами: первый – горлышко и крышка, потом широкое поле в середине и третья полоса – по самому низу. На центральном поле, на самом выпуклом месте, красовался стилизованный белый зверь с открытой пастью – то ли волк, то ли лисица, то ли даже собака, – стоящий на широко расставленных задних лапах, раскинув в стороны передние. Ощущение движения, создававшееся линиями его конечностей, подчеркивалось геометрическим узором из загогулек и завитушек, шедшим, вероятно, по всему кругу. Край сосуда был заметно выщерблен, но главный рисунок был невредим и просто великолепен. В описании говорилось только, что это династия Хань, что для Брунетти ничего не значило.
– Это что-то вроде того, что вы нашли в Сиане? – спросил он.
– Это из Западного Китая, да, но не из Сианя. Редкая вещь; сомневаюсь, что мы найдем нечто подобное.
– Почему?
– Потому что прошло две тысячи лет. – Она явно была уверена, что этого достаточно для объяснения.
– Расскажите мне, как вы бы ее скопировали, – сказал он, глядя на фото.
– Сначала находите гончара-специалиста, у которого было время и возможность изучать находки, пристально их рассматривать, работать с ними, может быть, участника раскопок или сотрудника выставки, который их расставлял. Это позволило бы ему разглядеть мельчайшие детали, а также получить точное представление о толщине разных частей. Потом нужен очень хороший рисовальщик, который может скопировать стиль, уловить настроение такой вазы, а потом воспроизвести так похоже, чтобы казалось, что это тот же самый предмет.
– Насколько сложно все это сделать?
– Очень сложно. Но есть люди – и мужчины и женщины, – которые очень в этом поднаторели.
Брунетти поместил указующий перст прямо над центральной фигурой.
– Эта ваза повидала виды, сразу скажешь, что она очень древняя.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27