А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Это вовсе не означало, что других сомнений не существует, просто в человеческом мозгу могли полноценно сожительствовать только три-четыре. Отсюда следовало, что маниакальное упорство, с каким Данглар пытался их искоренить, было лишено всякого смысла, поскольку, уничтожая два безответных вопроса из четырех, он просто высвобождал место для двух других, которые вообще бы не возникли, достань ему терпения вынести предыдущие.
Данглар эту гипотезу бойкотировал. Он подозревал, что Адамберг до одури любит неопределенность. Настолько, что порождает ее сам, затуманивая ясные перспективы ради одного только удовольствия безответственно шляться в них, словно под дождем. Если мы не знаем, ничего не знаем, так чего дергаться?
Беспощадные схватки между меткими «почему?» Данглара и беспечными «не знаю» комиссара накладывали отпечаток на все их расследования. Никто даже не пытался вникнуть в суть ожесточенной битвы между четкостью и неточностью, но внутренне каждый принимал чью-то сторону. Одни, будучи позитивистами, считали, что Адамберг нарочно затягивает следствие, с наслаждением мутит воду, не преминув при этом посеять по дороге своих помощников без путевого листа и руководства к действию. Другие, витатели в облаках, названные так в память, не к ночи будь помянут, десанта бригады в Квебек, См.: Фред Варгас. Игра Нептуна.

полагали, что результаты, которых добивается комиссар, с лихвой оправдывают разброд и шатание следствия, хотя суть этого метода и ускользала от них. В зависимости от настроения и непредвиденных случайностей, чреватых излишней нервозностью или, напротив, попустительством, один и тот же человек мог проснуться позитивистом, а назавтра стать витателем в облаках, или наоборот. Только Данглар и Адамберг гордо хранили верность своему лагерю и не меняли убеждений.
В числе безответных Вопросов, не представлявших опасности, сверкало обручальное кольцо на пальце комиссара. Данглар выбрал этот дождливый день, чтобы, бегло взглянув на него, молча выразить Адамбергу свое недоумение. Комиссар снял промокший пиджак, сел на краешек стула и вытянул руку. Эта непропорционально большая рука, утяжеленная двумя постоянно бившимися друг о друга часами на запястье, а теперь еще и украшенная обручальным кольцом, никак не вязалась с его безнадежно небрежным облачением. Рука дворянина, пришитая крестьянину, неуместная элегантность обветренного горца.
– Я похоронил отца, Данглар, – спокойно объяснил Адамберг. – Мы сидели с ним под голубятней, смотрели на сарыча, который кружил над нами. Светило солнце, он упал.
– Почему вы ничего не сказали? – проворчал Данглар, которого почему-то обижала скрытность комиссара.
– Я лежал рядом с ним, пока не стемнело, придерживая его голову на своем плече. Я бы и сейчас там лежал, но к ночи нас нашла группа охотников. Когда закрывали гроб, я снял с его руки это кольцо. А вы думали, я женился? На Камилле?
– Такая мысль пришла мне в голову.
Адамберг улыбнулся:
– Ну вот и ответ на ваш вопрос. Вы знаете лучше меня, что я раз десять отпускал от себя Камиллу, не сомневаясь, что поезд пройдет и в одиннадцатый раз, в тот день, когда меня это устроит. А он ушел.
– Ну, как знать, может, стрелочники виноваты.
– Поезда, как и люди, не любят ходить по замкнутому кругу. В какой-то момент это начинает их раздражать. Похоронив отца, я начал собирать гальку в реке. Вот это у меня получается. Вообразите себе долготерпение воды, текущей по камешкам. Да и они ничего, не протестуют, хотя река между делом смывает с них все шероховатости. В итоге побеждает вода.
– Если уж на то пошло, я на стороне камней, а не воды.
– С вас станется, – лениво проговорил Адамберг. – Кстати о камнях и воде, Данглар. Во-первых, в моем новом доме живет призрак. Кровожадная и алчная монахиня, павшая от кулака одного дубильщика в 1771 году. Он ее просто расплющил. Вот так. Она проживает в текучем состоянии у меня на чердаке. Это в том, что касается воды.
– Понятно, – осторожно сказал Данглар. – А камней?
– Я встречался с новым судебным медиком.
– Говорят, она элегантна, холодна и непреклонна.
– И жутко талантлива, Данглар. Вы знакомы с ее диссертацией об убийцах, расщепленных пополам?
Вопрос с оплаченным ответом – Данглар читал все, вплоть до противопожарной инструкции, пришпиленной к двери гостиничного номера.
– Раздвоенных, – поправил его Данглар. – «Две стороны одного преступления». Эта книжонка наделала много шума.
– Дело в том, что чуть больше двадцати лет назад мы разругались в пух и прах в забегаловке в Гавре.
– И остались врагами?
– Отнюдь. Милые бранятся – только тешатся. Правда, я не советую вам идти с ней в кафе, она такие смеси изобретает, что английский моряк на ногах не устоит. Ариана занимается трупами с Порт-де-ла-Шапель. Она считает, что парней убила женщина. Сегодня вечером она представит свои первые заключения.
– Женщина?
Данглар возмущенно распрямил свое поникшее тело. Мысль о том, что женщина может убить, выводила его из себя.
– Твоя Ариана видела их габариты? Что она заливает?
– Осторожнее на поворотах. Доктор Лагард никогда не ошибается или почти никогда. Передадим ее заключение Наркотделу, чтобы они отстали.
– Мортье не остановишь. Он уже несколько месяцев бьется с дилерами между Порт-де-Клиньянкур и Порт-де-ла-Шапель. У него сейчас плохая ситуация, ему подавай результаты. Он два раза утром звонил, как с цепи сорвался.
– Ну и пусть. Вода свое возьмет.
– Что вы собираетесь делать?
– С монахиней?
– С Диалой и Пайкой.
Адамберг бросил на Данглара затуманенный взгляд.
– Так зовут ваших покойников, – объяснил Данглар. – Диала Тунде и Дидье Пайо по прозвищу Пайка. Зайдем вечером в морг?
– Вечером я в Нормандии. На концерте.
– А, – сказал Данглар, тяжело поднимаясь. – Ищете стрелочника?
– Куда мне, капитан. Я довольствуюсь тем, что сижу с ребенком, пока она играет.
– Майор. Я уже майор. Помните, вы присутствовали на торжественной церемонии. Что за концерт? – спросил Данглар, принимавший близко к сердцу все, что касалось Камиллы.
– Что-то важное, наверняка. Британский оркестр древних инструментов.
– «Leeds Baroque Ensemble»?
– Что-то в этом роде, – подтвердил Адамберг, который не мог запомнить ни одного английского слова. – Только не спрашивайте, что она исполняет, я понятия не имею.
Адамберг встал, накинул промокший пиджак на плечо.
– В мое отсутствие смотрите за котом, за Мортье, за покойниками и за настроением лейтенанта Ноэля, оно у него все хуже и хуже. Я не могу разорваться.
– О чем разговор, ведь вы заделались любящим отцом, – проворчал Данглар.
– Я вас за язык не тянул, капитан.
Адамберг всегда с удовольствием выслушивал брюзгливые упреки Данглара, признавая, как правило, их обоснованность. Майор, как хорошая наседка, уже столько лет воспитывал один пятерых детей, а до Адамберга только сейчас дошло, что новорожденный имеет к нему какое-то отношение. Спасибо еще, имя его запомнил. Тома Адамберг, или Том. Данглар засчитал очко в его пользу, он всегда был уверен, что комиссар небезнадежен.

VIII

За сто тридцать шесть километров, которые отделяли Адамберга от деревни Аронкур в департаменте Эр, его одежда успела высохнуть в машине. Ему оставалось только разгладить ее ладонью, принять пристойный облик и найти бар, где он мог бы в тепле дожидаться назначенного часа. Примостившись на видавшей виды банкетке перед кружкой пива, комиссар изучал группу мужчин, которые с шумом заполнили весь зал, прервав его сладкую дремоту.
– От такого, хочешь, скажу? – спросил высокий блондин, приподняв кепку одним движением большого пальца.
«Хочешь не хочешь, – подумал Адамберг, – этот все равно скажет».
– От такого, я тебе скажу… Во рту пересыхает.
– Во-во, Робер, – одобрил его сосед, наполняя щедрым жестом шесть бокалов.
Значит, высокий, словно топором деланный блондин, звался Робером. И у него пересохло во рту. Настало время аперитива, мужики втянули голову в плечи, сомкнули пальцы на бокалах, угрожающе выставили подбородок. Деревенский колокол пробил час торжественного собрания мужей, час сентенций и многозначительных кивков, возвышенной и потешной сельской риторики. Адамберг знал ее наизусть. Он родился в ее музыке, вырос под ее патетические звуки, помнил ее ритмы и темы, вариации и контрапункты, узнавал главных исполнителей. Робер взмахнул смычком, и оркестранты тут же расположились согласно принятому и неколебимому порядку.
– Я больше тебе скажу, – заявил мужчина слева. – От этого не просто во рту пересыхает, но и голова кругом идет.
– Во-во.
Адамберг повернулся, чтобы рассмотреть человека, на которого была возложена нелегкая, но столь необходимая обязанность размечать, словно щипком контрабаса, все повороты в беседе. Худой коротышка, мальчик для битья. Само собой, здесь как и везде.
– Тот, кто это сделал, – сообщил сутулый верзила в дальнем конце стола, – просто нелюдь какая-то.
– Животное.
– Хуже.
– Во-во.
Вступление и тема. Адамберг вынул вздувшийся от сырости блокнот и принялся зарисовывать лица музыкантов. Вылитые нормандцы, чего уж тут. Он узнавал в них черты своего друга Бертена, потомка Тора-громовержца и по совместительству хозяина кафе на парижской площади. Квадратная челюсть, высокие скулы, светлые волосы и ускользающий взгляд бледно-голубых глаз. Адамберг впервые ступил на землю промозглых лугов Нормандии.
– Я считаю, – снова подал голос Робер, – это дело рук какого-нибудь юнца. Маньяка.
– Маньяк не обязательно юнец.
Контрапунктом выступал самый пожилой из собравшихся, он сидел во главе стола. Все лица с выражением крайней заинтересованности обернулись к нему.
– Потому что молодой маньяк стареет, и из него получается пожилой маньяк.
– Как посмотреть, – пробурчал Робер.
Роберу выпала сложная, но столь же нужная роль – оппонировать старику.
– Так и посмотреть. Тот, кто это сделал, – маньяк, и точка.
– Дикарь.
– Во-во.
Повторение темы и ее развитие.
– Потому что убийство убийству рознь, – вмешался сосед Робера, не такой блондин, как все остальные.
– Как посмотреть.
– Так и посмотреть, – отрезал старик. – Парень, который это сделал, хотел убить, ясно? Два выстрела в бок, и готово. Он даже тело не тронул. Знаешь, кто он после этого?
– Убийца.
– Во-во.
Адамберг прекратил рисовать и прислушался. Старик повернулся и скользнул по нему взглядом.
– Вообще-то, – сказал Робер, – Бретийи – не совсем наш район, до него километров тридцать, как ни крути. Что нам с того?
– Мы опозорены, Робер, вот что.
– Я думаю, убийца не из Бретийи. Тут поработал парижанин. А ты как думаешь, Анжельбер?
Старика во главе стола звали, следовательно, Анжельбер.
– Ну, парижане еще большие маньяки, чем все остальные.
– При такой-то жизни.
За столом воцарилось молчание, и несколько лиц украдкой обернулись на Адамберга. В час собрания мужей чужака неминуемо заметят, изучат, потом примут или отвергнут. В Нормандии, как и везде, только в Нормандии, наверно, в большей степени, чем где бы то ни было.
– С чего вы взяли, что я парижанин? – спокойно спросил Адамберг.
Старик показал подбородком на книгу, лежавшую на столике комиссара рядом с кружкой пива.
– Билетик, – пояснил он. – Который у вас вместо закладки. Билетик парижского метро. Что мы, слепые?
– Я не парижанин.
– Но и не здешний.
– Я из Пиренеев.
Робер поднял руку, потом тяжело опустил ее на стол.
– Гасконец, – заключил он, как припечатал.
– Беарнец, – поправил Адамберг.
Предварительные слушания и прения сторон.
– Не его вина, что горцы сильно напортачили, – отозвался с противоположного конца стола Илер, старик не очень старый, но совершенно лысый.
– Когда это? – спросил самый темноволосый.
– Неважно, Освальд, давным-давно.
– Бретонцы тоже, еще неизвестно, кто больше. Беарнцы хотя бы не пытаются отобрать у нас Мон-Сен-Мишель.
– Нет, – признал Анжельбер.
– В любом случае, – решился Робер, изучая Адамберга, – вы не похожи на парня, приплывшего на драккаре. Откуда вообще взялись беарнцы?
– С гор, – ответил Адамберг. – Гора выплюнула их вместе с потоком лавы, потом они стекли по склонам и застыли – так получились беарнцы.
– Ну конечно, – подтвердил тот, кто размечал паузы.
Мужи молча ждали, и было очевидно, что их интересуют причины присутствия чужака в Аронкуре.
– Я ищу замок.
– Это просто. Там сегодня концерт.
– Я сопровождаю одного из музыкантов.
Освальд достал из внутреннего кармана местную газету и аккуратно развернул ее.
– Тут фотография оркестра, – сказал он.
Его, таким образом, приглашали подойти к столу. Адамберг преодолел несколько метров с кружкой пива в руке и посмотрел на страницу, которую протягивал ему Освальд.
– Вот, – сказал он, ткнув пальцем в снимок, – альтистка.
– Эта красотка?
– Ну.
Робер снова наполнил бокалы, и этот жест продиктован был желанием не просто выпить еще по стаканчику, но и отметить важность новой паузы. В настоящий момент мужское собрание мучилось вечным вопросом: кем эта женщина приходилась чужаку? Любовницей? Женой? Сестрой? Подругой? Кузиной?
– И вы ее сопровождаете, – уточнил Илер.
Адамберг кивнул. Хоть ему и говорили, что нормандцы никогда не задают прямых вопросов, он всегда считал это легендой и теперь купался в их гордом безмолвии. Кто задает слишком много вопросов, выдает сам себя, а это недостойно настоящего мужчины. Растерявшись, мужи обратили взоры на старейшину. Анжельбер с хрустом почесал ногтями небритый подбородок.
– Это ваша жена, – постановил он.
– Бывшая, – сказал Адамберг.
– И вы все-таки ее сопровождаете.
– Из вежливости.
– Ну конечно, – подтвердил разметчик.
– Женщины… – тихо сказал Анжельбер, – сегодня они есть, завтра их нет.
– Они нам не нужны, когда они есть, и нужны, когда их уже нет, – заметил Робер.
– Они нас бросают, – согласился Адамберг.
– И с чего бы это, – осмелился Освальд.
– Потому что мы ведем себя недостаточно вежливо, – пояснил Адамберг. – Я, по крайней мере.
Этот парень не увиливал от вопросов, и у него были неприятности с женщинами – собрание мужей присудило два очка в пользу Адамберга. Анжельбер указал ему на стул.
– Сядь сюда, за те же деньги, – предложил он.
Он перешел на «ты» в знак временного допуска горца на ассамблею равнинных нормандцев. Адамбергу придвинули бокал белого вина. Их полку на сегодня прибыло, завтра будет о чем поговорить.
– А кого убили-то? В Бретийи? – спросил Адамберг, сделав достаточное количество глотков.
– Убили? Забили, ты хочешь сказать? Зарезали, как паршивого пса?
Освальд вытащил из кармана еще одну газету и протянул ее Адамбергу, тыча пальцем в снимок.
– Вообще-то, – Робер гнул свое, – лучше быть невежливым до и вежливым после. С женщинами. Меньше было бы неприятностей.
– Кто знает, – сказал старик.
– Пойди пойми, – добавил разметчик.
Адамберг, нахмурившись, пытался вникнуть в текст статьи. В луже крови плавал красный зверь. Подпись под снимком гласила: «Чудовищное варварство в Бретийи». Он сложил газету, чтобы прочесть название: «Егерь Запада».
– Ты охотник? – спросил Освальд.
– Нет.
– Тогда тебе не понять. Такого оленя, к тому же с восемью отростками на рогах, подобным образом не убивают. Это варварство.
– С семью, – поправил Илер.
– Извини, – сказал Освальд, посуровев, – у этого оленя было восемь отростков.
– Семь.
Стычка, опасность взрыва. Адамберг поспешил вмешаться:
– На фотографии не видно, семь или восемь.
Все с облегчением глотнули вина. Само собой, добрая ссора занимала определенное место в партитуре мужской ассамблеи, но сегодня, в присутствии чужака, у них были другие приоритеты.
– Такое, – сказал Робер, ткнув толстым пальцем в снимок, – не мог совершить охотник. Этот тип и не дотронулся до зверя, ничего не взял, даже трофеи.
– Трофеи?
– Рога и нижнюю часть правой передней ноги. Он распотрошил зверя просто ради удовольствия. Маньяк. И что, спрашивается, себе думают полицейские из Эвре? А ничего. Им плевать.
– Потому что это не убийство, – отозвался второй оппонент.
– Сказать тебе? Будь то человек или зверь, когда он устраивает такую мясорубку, это значит – у него не все дома. Кто тебе поручится, что он потом женщину не зарежет? Убийцам тоже надо на ком-то тренироваться, между прочим.
– Это верно, – сказал Адамберг, вспомнив о дюжине крыс в порту Гавра.
– В полиции одни козлы, им это даже в голову не приходит. Болваны.
– Подумаешь, олень, – возразил возражатель.
– Ты тоже болван, Альфонс. На месте полицейских я начал бы искать этого типа, и чем быстрее, тем лучше.
– Я бы тоже, – прошептал Адамберг.
– Вот видишь, даже Беарнец со мной согласен. Потому что такое зверство, слышишь меня, Альфонс, означает, что где-то здесь бродит сумасшедший. И поверь мне, ты еще о нем услышишь, потому что я никогда не ошибаюсь.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34