А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Тучный историк был не из тех, кто станет подвергать себя опасности или, коли на то пошло, «бегать» куда бы то ни было. Кажется, забрезжила надежда.
– Салимбене бы не сбежал, если б оставалась возможность спасти хронику Лео, – задумчиво проговорил Конрад. «Ради такой рукописи он бы, пожалуй, рискнул жизнью. И мог даже украсть ее, чтобы заполнить пробел, зияющий в истории ордена».
– Догадываюсь, что, исчезнув, он прихватил ее с собой, – продолжал отшельник, с силой ударив кулаком о ладонь. – Мог сам и поджечь, чтобы скрыть кражу.
– Я, вообще-то, хочу надеяться, что ты прав, – отозвалась Амата. – Мы бы знали тогда, что где-то рукопись существует.
– Скорее всего, в одном из шкафов фра Лодовико. Орден слишком дорожит своей историей, чтобы уничтожить воспоминания Лео. – Конрад обвел глазами почернелые стены. – Значит, еще не время, – подытожил он свои размышления. – В свой час Господь наш явит эту рукопись.
Произнесенные слова навели его на новую мысль. Быть может, то же верно и в случае с проказой Франциска? Может, Бог еще не счел своевременным обнародовать его открытие? Не для того ли Джироламо просил его выждать две недели, чтобы он примирился с этой мыслью? Он уже не был уверен ни в чем, кроме своей неуверенности, тяжело лежавшей у него под ложечкой, как непереваренное жаркое.
– Есть и другая новость, – робко заговорила Амата, и по ее лицу Конрад угадал, что новость хорошая.
Он улыбнулся:
– Объявился твой купец?
– Еще лучше того, – Амата. – в позапрошлое воскресенье огласили в церкви предстоящий брак. Хотим, чтобы ты нас обвенчал, ведь ты-то и свел нас вместе.
Конрад подсчитал на пальцах.
– Оглашение нужно повторить еще два раза. Последний выпадает на воскресенье перед...
– Перед праздником Святых Стигматов, праздником дяди Орфео, – подхватила Амата. – Мы уже сообразили. Орфео считает, это самый добрый знак – что венчание совпадает с датой главного чуда, посланного его дяде Франческо. Говорит, мы можем притвориться, что все украшения и песнопения – в нашу честь. И уж конечно, святой Франциск благословит наш брак множеством детей.
Конрад больше не улыбался, но оставил при себе свои сомнения. Вот и первое испытание обещания, данного им генералу ордена. Он просто кивнул:
– Стало быть, в день празднества Святых Стигматов. Поглощенная радостным волнением, Амата не заметила, как переменилось его лицо.
– Благослови тебя Бог, Конрад, – сказала она, – значит, все улажено.
И повернулась к своему управляющему – вся улыбка и трепет.
– Маэстро Роберто, на тот вечер и назначим свадебный пир. Пошлите сразу верхового к дяде Гвидо в Кольдимеццо, и еще надо обязательно купить panni franceschi мне на платье. Времени совсем мало, – она ухватила Роберто за локоть и чуть ли не потащила его со двора, выкрикнув через плечо: – Надеюсь, и для тебя на праздник будет сюрприз, Конрад.
Тот вопрошающе взглянул на нее, но девушка только рассмеялась.
– Если сказать теперь, то какой же это сюрприз! – и скрылась вместе с управляющим.
Когда они ушли, Конрад вернулся к грудам обломков. Нагнулся и поднял обрывок пергамента, валявшийся наверху. Он не сумел разобрать расплывшихся потускневших слов, переписанных рукой Джакопоне, но бережно сложил клочок овечьей кожи и спрятал его на груди. Он вместе с Аматой надеялся, что рукопись избежала гибели и хранилась в целости – пусть даже навсегда недоступная ему – в Сакро Конвенто. Если же нет – этот обрывок остался единственным свидетельством полувекового потаенного мятежа Лео.

43

Последние дни перед венчанием и даже само торжественное событие почти не оставили следа в памяти Аматы. Факельное шествие, провожавшее новобрачных на свадебный пир, мгновенно забылось, едва темный церковный портал и суровая башня колокольни остались позади. Фра Конрад исчез, оправдавшись тем, что хочет провести ночь в Портиункола.
– На твоем празднике я буду вроде третьего колеса у тачки, – сказал он Амате.
Освободившись от надзора духовных особ, гости завели песню, обращенную к древнему римскому божеству брака:
«Гимен, О Гименэ, Гимен...»,
которая сменилась воззванием к Венере и Купидону:
«Когда тебя стрелой пронзает Купидон...».
Вино текло рекой в просторном зале их с Орфео дома. Дядя Гвидо, кажется, привез с собой весь винный погреб Кольдимеццо. Слуги перемешались с возчиками, купцами и знатными гостями, и добрые пожелания от языческих понемногу перешли в непристойные. Поглядывая на парочки, плясавшие, обнимавшиеся на скамьях, перешептывавшиеся и красневшие, – Амата предсказала Орфео, что до утра будет обещано еще немало свадеб. Оставалось надеяться, что клятвенных обещаний не возьмут обратно, рассмотрев избранницу или избранника при трезвом дневном свете. Одна такая парочка попыталась скрыться, но была поймана. Они искали уединения в верхних комнатах, куда после пожара можно было забраться только по приставной лесенке. Девица оказалась наверху первой и вцепилась в лестницу, которую пьяная компания пыталась выдернуть из-под ее приятеля, оставив беднягу болтаться в пространстве между раем и преисподней. Тому удалось все же выскочить наверх, и гости разразились восторженными воплями, когда он вырвал лесенку из рук преследователей и втянул ее за собой. Под шумок Орфео шепнул Амате, что пора и им сбежать.
День простоял необычно теплый для конца сентября, и занавеси над кроватью ничуть не шевелил ветерок. Амата с удовольствием отметила, что ночью им не придется укрывать наготу одеялами. Свет единственной свечи освещал влюбленных как раз так, чтобы, скрывая тенями недостатки, подчеркивать округлости женской фигуры и движение мышц на плечах мужчины. Аромат жимолости за прикрытым ставнями окном наполнял комнату.
Амата развязала золотой шнур, стягивавший на талии ее белое платье, и сдернула с головы венчик. Орфео голодными глазами следил, не выпуская из рук кубка, как она распускает черные кудряшки и через голову стягивает платье. Наполовину выпутавшись из ткани, она проговорила самым естественным тоном:
– Помнишь, любовь моя, тех новобрачных из Ветхого Завета, которые три первые ночи провели в молитве? Может быть, и нам...
К сожалению, Амата не успела освободить голову и не могла видеть его лица, зато услышала, как он подавился вином, и слышала стук пролитых капель. Орфео погрозил ей пальцем, но ничего не сказал, опасаясь снова закашляться. Она послала ему усмешку через плечо и, ныряя за занавес балдахина, соблазнительно изогнулась.
Он снял сапоги и пояс, но остался в двухцветной праздничной накидке жениха.
– Орфео, почему ты не раздеваешься? – возмутилась она, когда он очутился с ней рядом.
В тени она увидела, как блеснули его темные глаза.
– Эту накидку тебе придется заслужить, как жене вождя кочевников, – объяснил он.
Понятно, теперь он ее дразнит в отместку за ту шуточку. Он обвел пальцем ее грудь, коснулся соска.
– Ты знаешь историю шута Карима?
– Ох, любимый, теперь не время для сказок.
– Ты не пожалеешь, обещаю. Вместо каждой точки будет поцелуй... или иное удовольствие.
Понемногу разогревая ее, он рассказывал, как некий султан наградил Карима за его мудрое дурачество плащом, ярким, как радуга, и как жена вождя, издалека увидев его, решила что плащ должен достаться ей. «Остерегись, – ей служанка, – Карим не так глуп, как представляется». Но жадная женщина только посмеялась над ней и зазвала шута в свой шатер. Она угостила и напоила его, но Карим сказал, что ему нужно другое и что он отдаст свой плащ только в обмен на любовь...
Уже в каждой частичке тела Аматы горел огонь, не гаснувший от любовной росы, щедро изливавшейся из врат Астарты. Каждая жилка в ней дрожала еще до того, как Орфео вошел в них. Потом он замолчал на не измеримое временем, блаженное, божественное мгновенье, пока все ее существо не взорвалось наслаждением, и тогда он нежно, бережно вывел ее к покою.
– Теперь снимай эту проклятую накидку, – выдохнула она.
– Эти самые слова сказала жена вождя Кариму, – усмехнулся он, – но шут ответил: «Нет, этот раз был за тебя, потому что я люблю тебя больше всех женщин, каких знал. Следующий будет за плащ».
Он был так же бодр и тверд, как в начале. Она вскрикивала в такт коротким толчкам, а Орфео все ускорял ритм и наконец, протяжно вскрикнув, обмяк. Амата обняла его, прижала к себе, радуясь его удовольствию.
– Накидка? – напомнила она. Тяжело дыша, Орфео шепнул:
– Этот раз был за меня. Обещаю, следующий будет за плащ.
Невероятно, но он снова был готов. Утром придется его расспросить, потому что ее невеликое знание мужчин говорило, что он совершил невозможное. Однако пока ей вовсе не хотелось его прерывать. Правда, Амата твердо настояла:
– Сперва накидку!
Он рассмеялся и через голову сорвал с себя последнюю одежду, отбросил ее не глядя.
Спина, плечи, грудь его были так широки, что у Аматы едва хватало рук обнять его. Всем мужчинам не повредило бы провести лет пять на весле, подумалось ей, пока волны восторга не смыли всех мыслей, накатывая снова и снова в блаженстве, которое Орфео сумел растянуть на целую вечность.
– Со мной, вместе со мной, – умоляла она.
– И это будет, – тихо ответил он, – но пока моя радость – в твоей радости.
Она совсем забыла себя: тонула, всплывала, парила, пока, казалось ей, она больше не сможет вынести сладостной боли. И Орфео дышал все глубже, захлебываясь воздухом, испуская стоны, словно и он готов был разорваться, и в этот раз они взорвались вместе.
Они долго лежали рядом, и в минуту отдохновенного покоя Амата погладила ладонью свой живот, уверенная, что последнее мгновенье зародило в ее лоне новую жизнь – но это будет ее тайной, пока она не будет знать наверняка.
Наконец Орфео поднялся на локте и начал поглаживать ей лоб, отводя прилипшие от пота пряди и улыбаясь ей. Ласка в его движениях радовала ее не меньше телесного наслаждения .
Отдышавшись, Амата вдруг захихикала и торжествующе выговорила сквозь смех:
– Накидка моя!
– Ты недооцениваешь Карима.
Орфео перевернулся, сел на краю постели, раздвинув занавеси.
– «Сегодня жарко, меня мучает жажда», – женщине шут, обменяв свой плащ на старую накидку ее мужа. – Орфео дотянулся до своего кубка. – И он взял у нее чашу с водой, вышел из шалаша и стал пить. Он видел издалека, что к палатке скачет ее муж, но прежде, чем тот приблизился...
Кубок выскользнул из руки Орфео и разбился о выстеленный плиткой пол.
– Ох, осторожней, Орфео, – вскрикнула Амата, но он ответил ей проказливой улыбкой:
– ...Карим точно так же разбил свою чашу и стал плакать и причитать. Вождь сошел с коня и стал расспрашивать, что случилось, что его так опечалило. И Карим рассказал, как за разбитую глиняную чашу жена вождя потребовала у него прекрасный плащ, подарок султана. Вождь влетел в шатер в ярости на жену, которая так обошлась с простаком, ведь он считал гостеприимство священным долгом. И он поклялся, что задаст жене хорошую трепку, если та сейчас же не вернет плащ.
– Иона?..
– И она благоразумно вернула одежду и промолчала.
– А все-таки, – сказала Амата, – наверняка этим не кончилось, если Карим так же хорошо любил жену вождя. Наверняка он еще много лет тревожил ее сны.
И самой Амате надо было избавиться от мучившего ее сна, довести до конца собственную сказку. И она стала рассказывать отдыхавшему рядом с ней Орфео историю отшельника Рустико и девицы Алибек, которую начала когда-то для Энрико перед сражением в лесу. Она снова поведала о том, как отшельник переоценил свою твердость перед девичьей красотой и как он в конце концов научил ее повергать дьявола в ад... на этом месте Орфео прервал ее и принял деятельное участие в сюжете, прилежно разыгрывая роль священника. Но и обнимая мужа, Амата в душе оплакивала память несчастного Рико, так и не узнавшего счастья. Быть может, с помощью Орфео она сумеет успокоить его дух.
Когда Орфео обессиленно перекатился на спину, Амата оседлала его и сжала коленями его бедра, словно сидела на спине могучего быка.
– Рустико, – она, – мы даром тратим время, когда должны повергнуть в ад дьявола?
Орфео взглянул на нее из-под отяжелевших век.
– Я думал, ты хочешь закончить рассказ.
Она различила в его взгляде слабый намек на беспокойство – самое время продолжить историю.
– А у нее нет конца, – предупредила она. – Сперва Алибек решила, что ад – место страшных мучений, потому что дьявол Рустико причинял ей сильную боль; но чем больше она предавалась благочестивому действу, тем слаще оно становилось. Верно, – думала она, – сказал Господь: «Иго мое сладко, и ноша моя легка». И она дивилась, отчего все женщины не покидают города, чтобы служить Богу в глуши.
Амата растирала Орфео грудь и плечи, грустно продолжая рассказ:
– Но увы, чем с большей готовностью принимал ее ад дьявола Рустико, тем чаще дьявол бежал от нее, так что она начала роптать: «Отец, я пришла сюда служить Богу, а не предаваться праздности». Отшельник, питавшийся кореньями и пивший лишь воду, не имел силы отвечать на каждый ее призыв. Пришлось ему объяснить девице, что он должен иногда заниматься хозяйством, и к тому же дьявол лишь тогда заслуживает ада, когда поднимает голову в гордыне. В конце концов бедняга понял, что никакой дьявол не насытит ее голодного ада, и хотя он наслаждался проведенным с ней временем, но для нее каждый раз был подобен горошине, брошенной в пасть алчущего льва.
Свеча успела прогореть и погасла. Орфео хмыкнул в темноте. Амата, все так же охватив его бедрами, вытянулась, уложила голову на широкое плечо и прижалась губами к его груди. «О, Господи, так я никогда не закончу рассказа», – думала она, радуясь в то же время надежде продолжать его из ночи в ночь. Сама же сказала, что ему нет конца...
Она заговорила быстрее:
– Так и продолжался спор между ее адом и его дьяволом, между ее желанием и его бессилием... – но тут она замолчала, потому что дьявол Орфео, воспрянув, с силой ворвался в ее ад и отказывался опускать мятежную главу до самого рассвета.
В бледных проблесках дня Амата молчаливо благословила куртизанок Акры и Венеции, или кто там еще открыл Орфео бесчисленные тонкие тайны любви и вдохновил его применять их терпеливо и стойко. В объятиях этого мужчины, пропахшего морем и пряностями Леванта, зимними горными перевалами и восточным базаром, она впервые осознала силу своего пола, своего желания, радостей, для которых, как понимала теперь Амата, она была рождена.
Счастливые слезы собрались в уголках ее глаз.
– Я счастливее, чем в Пасху! – слова эти вырвались из глубины сердца, а про себя она добавила: – Как же я рада, что не убила тебя.
Спрятав голову на плече Орфео, она поглаживала ему ладошкой живот, пока их не прервал тихий, ненавистный стук в дверь.
– Простите, синьор, синьора. Начинается шествие в честь святого Франциска. Вы велели вас разбудить.
Мягкие шаги удалились, но издалека уже доносился звон труб.
Амата с удовольствием повторила про себя: «Синьора».
В роще вокруг Портиункола всю ночь шипели и вспыхивали смоляные факелы. Конрад вышел с первым светом и смотрел, как новые огни стекаются вниз по холму к крошечной часовне. Гильдии собирались в полном составе и разворачивали знамена своих ремесел. Фанфары приветствовали солнце, показавшееся над гребнем горы Субазио.
Конрад, любивший одиночество, нарочито незаметный в своей серой рясе, оказался вдруг подхваченным яростным вихрем красок. Вместе с другими братьями, собравшимися к часовне, он направился за рыцарями и городской стражей по холму, в хвосте шествия гильдий, в окружении священников – простых сельских служителей в вытертых до блеска черных сутанах и белых стихарях, епископов и кардиналов, блистающих алыми мантиями и горностаем... Где-то в голове процессии шел сам папа Григорий.
Навстречу им хлынул из городских ворот пестрый поток горожан в разноцветных туниках и накидках. Восторженные зрители обламывали нижние ветви олив, за которыми ухаживал Конрад три года назад, и зеленые лиственные стяги смешивались с яркими гильдейскими флагами, словно морская пена, кружащаяся на прибрежном песке.
Компанья ди Сан-Стефано, голосистые ассизские флагелланты, громко затянули хвалебный гимн стигматам.

Sia laudata San Francesco,
Quel caprave en crocefisso,
Como redentore...
Хвала святому Франциску,
Кто распятым явился,
Подобно Спасителю...

Рыцари сдерживали горячившихся коней, возбужденных огнями факелов и криками толпы. Теплый запах свежего конского навоза, поднимавшийся от пыльной тропы, напомнил Конраду, что надо посматривать, куда ставишь босую ногу. За час, который понадобился шествию, чтоб достигнуть ворот Сан-Пьетро, безоблачное небо сменило цвет от серого к лиловому, потом к темной лазури и, наконец, к прозрачной голубизне. У ворот толпа разделилась: братия и прелаты направились к нижней церкви базилики, а миряне устремились к верхней церкви и затопили пьяццу ди Сан-Франческо.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48