А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Коммерческая Церковь ЛаВея зарабатывала на прихожанах — вполне честно, потому что такой заработок и был основной целью, о чем сообщалось в ее программном манифесте; клики предполагалось тратить на убийства людей, поскольку люди, по мнению основателей церкви, являлись главной проблемой человечества — хотя на самом деле все пожертвования попадали в карман основателями, прихожан обманывали, о чем, впрочем, в том же манифесте недвусмысленно сообщалось... Было много чего — но Бога теперь не стало.
— Мне неприятно на них смотреть, — заключила Ната.
Он развел руками.
— Тут уж ничего не поделать, придется привыкать. Такие штучки будут чем дальше — тем больше распространяться.
Она доела мороженое, и тут с другой стороны улицы к ним танцующей походкой направился пиаробот из красной пластмассы. Голова его выглядела как гладкий чуть сплюснутый с боков шар; в передней части желтая пластиплоть уже менялась, текла, выстраивая черты, напоминающее лицо Наты. Пиаробот успел просканировать потенциальных клиентов, воспользовавшись загруженной в него программой физиогномики, выявил более податливого и теперь подделывался под его внешность. Почему-то психологи, трудящиеся на контору, которой принадлежали городские рекламные автоматы, решили, что такой финт ушами расположит реципиента к доверию и поможет втюхать ему товар.
Вообще пиароботы были, на взгляд Данислава, странноватой технологией. Предполагается, что реклама охватывает приличную группу населения. Висит, допустим, над шоссе блистающий огнями, играющий оглушительные мелодии, вопящий на разные голоса голографический бигборд, а под ним каждую минуту в обе стороны проносятся десятки машин — и все, кто сидят в салонах, волей-неволей бросают на него взгляды. Даже плавающие по улицам голо-буйки рассчитаны на захват внимания групп, а не единиц. Пиаробот же мог потратить полчаса только на одного клиента, убеждая его что-нибудь купить. Хотя, с другой стороны, они не только рекламировали — они зачастую и продавали рекламируемый товар, если, конечно, размеры и вес позволяли таскать его за собой, то есть являлись скорее механическими коммивояжерами.
Ната второй рукой ухватила Дана за локоть, и он прошептал, заранее радуясь:
— Смотри, что сейчас будет.
Пиаробот напоминал человека, то есть имел две руки, две ноги и голову, но разумного в нем не было ничего, простая операционка с набором несложных действий и удаленным сетевым доступом.
— Новый маршрут наземного транспорта! — загудел он издалека, растапливая пластиплоть в улыбке, протягивая билеты и одновременно высвечивая над головой рекламную картинку с изображениям вездехода странной формы. — Первые рейсы — за десять процентов стоимости, напитки в салоне бесплатно...
Как только он вошел в круг пятиметрового диаметра, внутри Дана включилась мощная прога. Голос пиаробота стал очень высоким, слова слились, — а потом что-то щелкнуло, и сразу же изображение на голограмме сменилось: теперь там содрогалась в экстазе натуральная, всамделишная шведская групповуха, персон так на семь-восемь — из-за того, что они переплелись, точно сосчитать не представлялось возможным. Голос пиаробота совсем смолк, руки задрожали, рассыпав билеты по мостовой, из динамика полились ахи и охи: звуковой ряд, сопровождающий веселое действо, демонстрируемое теперь голо-проектором автомата.
Он побрел прочь, оглашая улицу страстными стонами, экстатически дергаясь и подпрыгивая, будто наглотался амфетаминов. Несколько идущих навстречу прохожих отскочили, проезжающий мимо колесничий крутанулся вокруг оси и встал, изумленно пялясь на свихнувшийся автомат. Засмеялись какие-то студенты.
— Пошли быстрее, — Дан потянул Нату за угол, но она успела подхватить с мостовой один из билетов.
Когда они отошли на квартал, он замедлил шаг.
— Что это такое было? — спросила Ната.
— У меня ведь антивирус... — Данислав все еще ухмылялся. — В него, понимаешь, по моей просьбе добавили утилиту, которая воспринимает подобную рекламу как вирусную атаку. Такими пиароботами управляют через геовэб, и этот мой антивирус... Ну, он как бы видит, что ко мне приближается враждебная программа, и валит ее. Расстраивает двигательные функции, а потом заставляет транслировать любой случайный поток из геовэба. Вообще, робот передает запись от своих хозяев. Там кремниевый модулятор, который расщепляет два фазированных световых луча... Ну, это, в общем, полупроводниковая фотоника, это сложно. Я сам это плохо понимаю. Короче, антивирус принуждает его выловить любой случайный поток из сети. Там же постоянно кто-то с кем-то файлами обменивается. Но это у меня запрещенный софт, с таким лучше бюрикам не попадаться...
Ната улыбалась и кивала. Потом вспомнила прерванный появлением рекламного автомата разговор.
— Даник, я все-таки не пойму, почему именно ноги? Если умеют делать такое... Почему другое что-то не меняют?
— Колесо было величайшим изобретением человечества, — авторитетно заявил Дан. — Очень сильно повлияло на прогресс. Но колесами в природе никто не обладает, это чисто искусственная штука. Люди тысячелетиями использовали разные повозки, передвигающиеся на колесах. А теперь вот решили и сами... Ты видела, с какой скоростью они двигаются?
— Но ведь ноги! — не унималась Ната. — Они же... Ну вот у женщины — когда красивые ноги, ведь на них приятно смотреть, правильно? И трогать их. Я имею в виду — вам приятно. Мужчинам. И мужские ноги, когда они хорошей формы, то...
Данислав возразил:
— Послушай, но ведь у меня телесный софт прошит, ведь ты знаешь! Это тебя не смущает?
— Так его не видно, — возразила она.
— Ну так что же... Все равно, дело просто в привычке. Среди колесничих уже тоже конкурсы красоты проводятся. И колопорно тоже уже есть. ‘Сладкий изгиб’ вот — не смотрела такое видео?
— Не смотрела! — испугалась она.
— Когда вернемся — я тебе покажу.
— Не надо! — Ната с опаской покосилась на него, словно домохозяйка, которая вдруг узнала, что ведущий замкнутый образ жизни милый пожилой господин по соседству — агрессивный фетишист-некрофил. — Тебе такое нравится?
Он помотал головой.
— Нет, что ты. Я для общего развития смотрел.
Она что-то еще говорила, но Дан уже не слушал — он задумался над своими словами: ‘Когда вернемся’... Надо сказать ей. Обязательно, ведь это, в конце концов, жестоко... Сейчас она еще может поступить куда-то на курсы, выучиться... секретарем каким-нибудь, что ли? Он поможет устроиться куда-то. А если тянуть... вдруг забеременеет? Конечно, случайно такое теперь не происходит, но Ната хотела ребенка, уже трижды она несмело подступалась с этим вопросом, а Дан пресекал такие темы на корню. И она может специально... Не выпить вовремя таблетку — проще простого. И что потом? Насколько Данислав ее знал, на аборт Ната не согласится ни за что.
— Ты иногда молчишь, — сказала она. — Вроде что-то сказать хочешь.
— Нет, я... — начал он.
— Но я же вижу. Что такое, Даник?
— О, гляди, Калем! — обрадовался он. — Видишь? Идем к нему. Я пить хочу.
Колесничий покачивался возле столика открытого кафе, на стуле рядом сидела блондинка, — они пили вино и ели мороженое. Калем помахал рукой.
— Садитесь, дорогие... Вино, водка, виски? Это Турби. Турби, это Дан Серба, однокашник мой, а это Ната.
Турби напомнила Даниславу собаку породы колли, которую очень плохо кормили. Сколько он помнил, у Калема была склонность к утонченным во всех смыслах женщинам — изящным до безобразия. И лицо: худое, вытянутое, унылое...
— Я вас раньше здесь не видела, — сказала она, поднося к губам бокал, который держала за ножку двумя пальцами, отставив мизинец.
Зряшная женщина — сразу понял Дан. Они с Калемом насмешливо переглянулись — тот заметил, куда смотрит Данислав, и еле заметно нахмурил брови, как бы говоря: ‘Ну так что? Я прав, а ты в женщинах ни черта не смыслишь, как и раньше’. Когда-то они с Калемом — тот еще не был колесничим — сильно на эту тему спорили. Калем говорил: ‘Это мы, мужики, грубые скоты, даже если интель какой-нибудь, начитанный сукин сын в очечках и с тонкими усиками, — все одно, питекантропия сидит где-то глубоко, никуда не деться от нее. Но женщины — они должны быть тонкими, воздушными — и телом, и мыслью, и чувствами. Приличными, светскими. Желательно — поэзию чтоб сочиняли.’ ‘Ерунда! — говорил в ответ Дан. — Тонкими — ну это еще ладно, но светскими... Знаешь, как вычислить бабу, с которой точно нельзя дел иметь?’ ‘Как? Ну как?!’ — распалялся Калем (они к началу таких разговоров обычно уже допивали вторую бутылку вина). ‘Угостить ее чем-то, шампанским или ликером каким. Если она держит бокал или рюмку, оттопырив мизинец: все, пиздец, сразу вскакивай и беги подальше, и не возвращайся.’ ‘Херню говоришь! — обижался однокашник, у которого, конечно же, в это время был роман с очередной воздушной, как хорошо взбитый крем грымзой с культурологического факультета, имевшей привычку отставлять мизинец, даже когда в руках ее был толстостенный пивной бокал. — Недоумок, ни черта в бабах не рубишь!’ ‘И вообще, я всегда предпочитал пивные ресторанам, — заключал Данислав. — Пивные, понимаешь? Там — жизнь, а в ресторанах сплошной этикет. Тоже и с женщинами. А ты, жаркий южный мужчина, дались тебе эти, которые поэзию сочиняют! Тебе положено любить знойных блондинок, страстных, разнузданных в постели. А эти, утонченные... поэтессы, блин! С такой если спишь, так вроде дохлая лягушка рядом, холодная...’ ‘Те, что утонченные, они как раз в постели и разнузданные. А вот селянки всякие, с виду — кровь с молоком, а в постели вялые да стеснительные... коровы’, — возражал Калем. Так они ни о чем никогда и не договаривались.
Принесли вино Нате и пиво Дану. Официант был роботом — просто цилиндр на колесиках, с подносом и пластиной кликоприемника. Дан заплатил, прозрачный колпак откинулся, и они взяли бокалы.
Тут же к ним подплыл голо-буек, напоминающий серебристый тазик, над которым вспучился полупрозрачный пузырь. Внутри находился проектор, а пузырь состоял из оргстекла, покрытого пленкой фотополимерной смолы в пятьдесят нанометров толщиной. Микроскопические призмы, вытравленные в полимере лазером, направляли изображения в глаза окружающих — иногда оно оставалось в фокусе, иногда расплывалось.
Данислав поспешно опустил руку под стол, нащупал сенсорную пластину в специальном кармашке на ремне и пробежал по ней пальцами, отключая антивирус: не хватало еще, чтобы тот расстроил буек, заставил его беспорядочно кружиться над столиками и показывать что-то непристойное на глазах у почтенной публики. Голо-буек покрутился рядом, но они старательно игнорировали его, и автомат улетел.
— Здесь теперь везде машины? — спросил Данислав, поглядывая на снующего от столика к столику официанта.
— Отчего же, заведения, где обслуживают люди, еще остались! — произнесла Турби.
Говорила она так, будто сначала тщательно формулировала фразу в уме, составляла слова в правильную последовательность, и оттого звучали они книжно и выспренно. Словно осознавая этот недостаток и желая привнести в свою речь больше живости, Турби делала ударение на последнем слове чуть ли не каждой фразы, как бы ставя интонациями восклицательный знак.
— Город, к сожалению, все больше становится техносферной областью, и официанты-роботы — один из признаков!
— Да-а? — Данислав, подняв брови, огляделся. Сквозь щели между керамическими плитами улицы нет-нет да и прорастала трава, за аркой во внутреннем дворике виднелись чахлые, по самые корни напитавшиеся атмосферным свинцом и цинком деревья.
— Вы из Западного Сознания? — догадалась Турби.
Дан кивнул.
— Вот именно. Понимаете, техно — это же не просто название. Это когда ноосфера полностью вытеснила естественную биосферу. Бесприродный Технический Мир. Живая природа внутри техносферы полностью контролируется. Здесь же... — он развел руками.
Турби оказалась патриоткой — она выпятила подбородок, нахмурила лобик под льняными кудрями и пошла в атаку:
— БТМ — это тупик!
— Вот так вот круто? — удивился Данислав. — Почему же? Природа в любом случае уже обречена, это еще Альтшуллер сформулировал. Тут вопрос просто в том, чтобы не разрушать, как происходило раньше, а перестраивать.
— Подминать под себя! — обвинила Турби.
— Перепроектировать, — возразил Данислав, отпивая пиво. — Да чем вам техно не угодило, собственно?
— Хотя бы тем, что натура обладает неисчерпаемыми запасами красоты, а у техно этого нет!
— Ну почему же. Видели новый туристический остров от ‘Турбо-Аэро-Гидро’? Когда на создание ушли такие суммы, и в нем принимали участие лучшие умы — получается очень эстетично. Он в самом деле красив.
Турби помолчала, формулируя очередную благоглупость, и заявила:
— Ничто искусственное, ничто, созданное человеком, не сравнится с закатом в горах или Ниагарой! Вы видели Ниагару?
— Видел, а как же. Вполне прилично. Но...
— Эта поэзия. И музыка!
— Музыка? Шум там — уши закладывает, — возразил Дан. — Но...
— Я говорю о гармонии!
— Так и я о ней. Несомненно, в водопаде присутствует своеобразная гармония. Но девятая симфония Баха не хуже. А музыки в природе нет, только случайные шумы, правда? Вот вам пример чего-то чисто искусственного, созданного людьми, но способного быть прекрасным, — музыка.
— Музыка природы чарующа! — возразила Турби. — Просто не всем дано ее услышать. А вы, Данислав... Серба? Я вспомнила, это ведь ваши родители Дана и Святослав?..
— Да, — сказал он несколько сухо, поскольку разговоров на эту тему не любил.
— Владельцы ‘Искусственных садов’, компании по организации техносферы! Ясно, почему вы техно защищаете...
Она поймала предостерегающий взгляд Калема, несколько мгновения непонимающе смотрела на него, затем тряхнула головой.
— Вы, Данислав, не обижайтесь, но ведь они погибли в катастрофе, когда Глобальный Мост обрушился в Коралловое море!
— Не весь Мост, а только одна секция, — поправил Дан.
— Это все равно! Я говорю о том, что они, — только не сердитесь — всю жизнь работавшие на техно, как раз и стали его жертвой!
— Нет, жертвой людей. Взрыв устроили гвинейцы из Нового Маданга. Люди делают техно злым или добрым, это же ясно.
Гвинейцы, облучившиеся прогрессом соседних народов, быстро и неожиданно для остальных превратились в техноварварское племя крайне агрессивного толка. Они оставались чуть ли не последней на планете народностью с четкой культурно-этнической идентификацией, в отличие от большинства других, сначала перемешавшихся, а после разбившихся на автономии, созданные вовсе не по национальному или расовому признаку.
Дан покосился на Нату — та сидела, будто палку проглотила, сжимая ножку бокала. Мизинец оттопырен не был.
— Дорогая, но ты же пишешь стихи, — вмешался Калем. — Поэзия, а? Суслики и бобры не сочиняют стихов, и ветер тоже...
— Я черпаю вдохновение из природы! — сказала Турби и, подумав, добавила: — Поэзия природы божественна! Бог создал жизнь, но дьявола в божественном плане не было — его создали люди. Техно лишено добра. Оно неодушевленно, безжизненно, а природа — одушевленна. Нет, одухотворенна!
— Ну, ИскИны тоже одушевленны, — не согласился Калем. — Да и в природе...
— Никаких ИскИнов нет!
— Ну что ты, Турби... Просто их совсем мало, меньше десятка, и работают они где-то в недрах самых крупных корпораций. А вот так, как Гэндзи, то есть чтоб случайно родившийся ИскИн... вообще единственный раз. Так вот, насчет природы — какое же там добро со злом? Там рациональность, выживание видов, смерть слабейших и больных. А мы о своих калеках заботимся — при помощи той же техники, кстати. Вот завтра поглядишь на Общежитие и решишь, прекрасно оно или нет. По-моему, классно у них получилось. Ну и, если уж твоей, э... твоей мысли следовать, Турби, то технологии Общежития как раз ‘добрые’ — потому что направлены на жизнеобеспечение и комфорт людей, которые там будут жить. Они освобождены почти от всех бытовых проблем, могут отдаться, гм... — он блеснул своими черными глазами на блондинку и быстро отвел взгляд, — отдаться творчеству. Науке. Поэзии, в конце концов. Натура такие условия жизни никогда бы не обеспечила, пещера какая-нибудь или там шалаш из веток... Природа лишена комфорта и негигиенична.
Турби, которой через взгляд передалось томительное волнение, овладевшее после второго бокала вина горячей натурой Калема, молчала. Мизинец был оттопырен.
— Кстати, ИскИны, — сказал Дан, обрадованный, что Калем сам подвел разговор к этой теме, и спеша завершить невразумительный спор. — Что тут у вас произошло с этим, как его... с Ганджи?
— Гэндзи, — поправила Турби.
— Да, Гэндзи. У нас в новостях про это говорили, но как-то смутно.
— Потому что оно и было все очень смутно, — откликнулся Калем. — Вячеслава Раппопорта помнишь?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28