А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z


 

Теперь все иначе. Живые сами могут думать о себе, за мертвых это должны делать другие.
Ребята вокруг могилы стояли серьезные, даже скорбные. Давно уже прошло вызванное боем возбуждение, которое не позволяет ощущать боль и воспринимать потери. Каждый ставил себя на место Атса'Бломберга и чувствовал, как по спине пробегают мурашки при мысли, что та же очередь из ночной темноты могла бы точно так же стегануть свинцовым бичом по груди любого из них. Там, в лесной чащобе, среди треска, общей спешки и взвинченности, никто из них не думал о том, что следующий выстрел может стать роковым. Каждый бежал, укрывался за деревьями, искал глазами и ушами противника, стрелял — и был уверен, что сам он неприкосновенен, недосягаем для пуль. В противном случае не нашлось бы силы, которая смогла бы их погнать в ночной, изрыгающий автоматный огонь лес.
Да они тогда, ночью, и не знали, что Атс Бломберг мертв. Вначале полагали, что, видимо, задержался где-то, оказался на другой батарее или просто заблудился. И лишь когда он не объявился и утром, начали всерьез искать. И обнаружили в нескольких сотнях метров от опушки леса, на груди давно запеклась кровь, и винтовка тут же.
Вынутый из могилы песок был красновато-желтым и быстро сох на солнце, а высохший тут же скатывался обратно — туда, где было его настоящее место, где на дне узкой красноватой щели камнем, неподвижно лежал под своей смятой шинелью Атс Бломберг. Было бесприютно и скорбно, хотя отсутствовал оркестр с похоронным маршем и никто не умел как следует произнести прощальную речь. До сих пор, до войны, все они хоронили только старых людей, о долгой жизни которых было что поведать. С Атсом они еще вчера стояли в очереди за супом возле походной кухни, обменивались ш>тками, и именно это сейчас казалось самым ужасным, но сказать об этом никому не приходило в голову.
При жизни Атс Бломберг был шутником. Эрвину вспомнилось, как в свое время, в самом начале службы, Атс провел старшину батареи фельдфебеля Тагалахта. Фельдфебель был родом из Сааремаа и отличался поразительной глухотой к юмору. Достигнув старательной и серьезной службой своего чина, он заботливо оберегал собственное достоинство и, пожалуй, напоминал больше всего «шкуру» старой царской выучки. Легко вспыхивал, загорался, будто весенний мусор, ругался во всю глотку и сыпал ребятам наряды.
Атса Бломберга фельдфебель начал преследовать за его характер. Серьезные люди обычно плохо переваривают шутников. Фельдфебелю казалось, что постоянная усмешка на лице Атса была плохо скрываемой
Игра эта Атсу вскоре надоела. Однажды, когда фельдфебель Тагалах при проверке казармы опять начал придираться, перевернул постель Атса и заорал: «Два вне очереди на кухню. Солдат, который так заправляет постель, будет до скончания дней своих чистить картошку!» — Атс решил выкинуть штуку Вечером, после наряда, он сговорился с ребятами, те заперли его на кухне, а в постели Атса из одежды свернули куклу, чтобы дневальный не заметил отсутствия солдата.
Утром, когда повар пришел на кухню, Атс преспокойно восседал возле огромной кучи очисток и заканчивал третий мешок. Все кастрюли и прочая посуда, вплоть до ведер, были с верхом наполнены очищенной картошкой Повар вспылил и вызвал дежурного по батарее лейтенанта Яанисте. Бломберг доложил ему:
— Господин лейтенант, мне господин фельдфебель Тагалахт назначил наряд чистить до скончания дней моих картофель, чем я сейчас и занимаюсь.
Дежурный отправился к командиру батареи, тот вызвал фельдфебеля и провел с ним такую беседу, после которой взбешенный Тагалахт полтора дня не показывался на батарее. Ребята посмеивались в кулак. Атсу было велено убрать с кухни картофельные очистки, и на этом дело кончилось. С тех пор фельдфебель Тагалахт проходил мимо Бломберга, словно тот был пустота.
Солдатам же пришлось два дня подряд есть по три раза в день картошку, которую Атс начистил за ту ночь
Эрвин бросил свои три пригоршни земли и, когда начали зарывать могилу, подошел к комиссару, который стоял между двух берез и грустно следил за происходящим. Потапенко пожал левой здоровой рукой ладонь Эрвина и сказал:
— Очень хорошо, что вернулся. С каждым днем ) нас все редеет Видишь, на этот раз совсем плохо получилось. Боялся уже, что ты вместе со своим грузом к немцам угодил.
У Эрвина возникло желание рассказать комиссару обо всем, что с ним за эго время произошло. Но он вдруг понял, что его русского языка не хватит и на четвертую часть. И он решил отложить объяснение и понемногу, частями изложил свои странствия.
Поэтому он ограничился словами:
— Жаль Бломберга. Хороший был друг.
— И солдат хороший,— кивнул комиссар. — Все собирались представить его к сержантскому званию. Он отказывался, мол, русского языка не знает. Вот видишь, так и недостало времени, чтобы выучить.
— Ну и сила же у чертова немца! - с досадой произнес Эрвин, причиной чему было мучительное сожаление об Атсе Бломберге. - Танки тут и танки там, никак не остановишь. Я сам был на батарее, когда он ее раскатал!
При полнейшей безнаказанности обнаглели, делали что хотели, порой бывало ощущение, что они черно-зелеными брюхами самолетов так низко проносились над дорогой, что от вихрей пропеллеров шевелились волосы на макушке. Моторы ревели, барабанные перепонки готовы были лопнуть. Скорострельные пулеметы строчили сквозь грохот и вой, как хорошо отлаженные машинки. Снова и снова мелькали большие черные кресты на концах крыльев, на светло-желтом и серо-зеленом фоне, вновь и вновь черные тени проносились перед солнцем.
Летучие немцы вознамерились все живое, что двигалось по дорогам, уничтожить или втоптать в пыль и в кювет, чтобы больше не поднялось. Едва люди вставали, успевали хватить глоток воздуха и поднять глаза, как немцы были тут как тут, устремлялись вниз, и пляска начиналась сначала. Оставалось непонятным, как они могли с утра до вечера висеть над дорогами, без того чтобы их одолела усталость или у них кончился бензин. Сгоревшие остовы машин и опрокинутые в канавы разбитые повозки были свидетелями этого разгула. У кого находилась хоть какая-то возможность, тот старался переждать дневное время в лесу и только вечером пускался в путь, когда робкая темнота сулила укрытие. У них с Яаном этой возможности не было.
В общем-то они отделались довольно легко. Машина осталась целой. Несколько пробоин в кузове и крыше кабины — на это не стоило обращать внимания. Только один раз машина слегка накренилась, когда они вернулись на шоссе. Пуля косо разодрала передний скат, белые кордовые нити вылезли из черной резиновой массы, будто разорванные нервные сплетения из раны. Эрвин при виде этого почувствовал, как у него с правой стороны челюсти заныли зубы. С этим скатом ничего уже не сделаешь, шофер сплюнул и начал ставить запаску. Эрвин взялся помогать ему. Было вполне возможно, что немцы скоро вернутся завершать свою работу.
Спустя некоторое время шофер раздобыл новое запасное колесо. На одном из поворотов они обнаружили в кювете разбитый «ГАЗ-АА» с грузом воинского белья. Видимо, колонну бомбили, вероятно, что и шофера ранило,— иначе почему машина влетела на такой скорости в канаву, что весь передок до самой кабины был смят в гармошку. Но запасное колесо оказалось в сохранности, и шофер забрал его. Вдобавок каждый из них вытащил себе по паре белья, и это добро пришлось кстати. Эрвин при этом подумал, что если после всей этой кутерьмы и не удастся сходить в баню, то поможет хоть чистое белье.
После этого им еще два раза пришлось носом утыкаться в землю. Наконец Яан Орг покачал головой и сказал, что, видимо, он напрасно взял с собой Эрвина.
— У тебя такой зенитный дух, что немцы то и дело наседают, как осы, у них свой зуб на вас — поди, старые враги! Если так дальше пойдет, мне и к вечеру не доехать со своим пакетом.
— Чепуха все,— возразил Эрвин сиплым от бессонницы голосом. — Они смотрят, едет важный офицер на большой машине, они же наших лычек не знают, принимают тебя за высокий чин и хотят вбить в землю, прежде чем ты свой корпус, или что там у тебя.
Вспоминая отдельные детали своей поездки, Эрвин дошел до озера. Он остановился и огляделся. Примерно в двухстах метрах виднелись красивые разросшиеся кусты, за ними можно было спокойно раздеться, никто не увидит, никто не помешает. Удастся наконец ненадолго вылезти из обмундирования, оно уже, того и гляди, прирастет к спине, словно собственная кожа; может, и портянки доведется сполоснуть, поди, высохнут на солнце, пока он будет нежиться в озере.
С бельем под мышкой он не спеша направился дальше, настолько захваченный предвкушением предстоящего купания, что не обратил внимания на то, что происходит за кустами. Лишь когда Эрвин пролез через кусты, взгляду открылась картина, пригвоздившая его к месту.
За кустами в берег вдавалась бухта, ее песчаное дно ясно виднелось сквозь подернутую рябью воду озера. На берегу этой бухты загорали и плескались в неглубокой воде пять или шесть девушек, все голые. Видимо, и они не ожидали здесь появления чужого, потому что в первый миг все оцепенели и лишь в следующее мгновение вырвался звонкий визг и послышались многоголосые крики.
В первый момент Эрвин от смущения не знал, куда девать глаза или направить шаги. Затем девушка, находившаяся ближе всех, схватила с земли платок и прикрылась им. Платок закрывал грудь и опускался до половины бедер, оставив на виду округлые загорелые колени и сильные икры. Когда девушка, стянув на боку платок, сделала пару шагов навстречу Эрвину, ее левая нога обнажилась почти до самого паха. Девушка возмущенно мотала головой, так что ее темные волосы развевались и глаза сверкали от негодования.
— Куда прешь? — крикнула она Эрвину.— Кто тебя сюда звал? Убирайся! Чего стоишь, как столб, или раньше девчонок не видел? Пошел!
В подтверждение своих слов она яростно замахала свободной рукой. Эрвин уставился на девушку. Лицо ее было округлым, смуглым, сильный загар коричневым треугольником залегал глубоко между грудями. Большие живые глаза и подрагивающие от возмущения чувственные губы придавали лицу девушки прелесть.
Видимо, Эрвин слишком долго рассматривал ее, потому что девушка сделала еще один шаг в его сторону и крикнула:
— Уходи подобру, что ты, русского языка не понимаешь? Не то оборвем тебе уши! Это наше место!
Лишь теперь Эрвин повернулся и пошел назад. Видимо, в его облике сквозила явная растерянность, потому что спустя минуту амазонка с платком крикнула ему вслед уже с издевкой:
— Вот-вот, убирайся добром, солдат, не то нас здесь много, можем до беды довести!
Эрвин с удовольствием оглянулся бы, но почувствовал, как у него горят уши, и обозлился на себя: будто сопляк какой! Тоже мне дело — голые девчонки! Смотреть на них... Могли бы и подальше уйти, не вертелись бы у людей под ногами.
Он нашел себе новое место в нескольких сотнях метров, в сторону за ольшаником, куда не доносились звонкие голоса взбудораженных случившмся девушек и плеск воды, который еще спустя некоторое время стоял гул в ушах. Озерная вода бодрила, вымывая тихо и незаметно из тела усталость последних дней. Отдельные позвякивания и скрип калиток, доносившиеся из деревни к озеру, казались такими умиротворяющими, безмятежными, залитое солнцем июльское небо было таким безмолвным, что война уже не могла восприниматься всерьез. Все самолеты пропали, они больше не висели над дорогой. Вода возле берега была зеркальной, лишь подальше, где берег не защищал поверхность от ветра, слегка и весело рябило. Солнце доставало до самого песчаного дна, так что можно было разглядеть свои пальцы, которые после недельных томлений в сапогах выглядели неестественно белыми. Тут и там наполовину ушедшие в песок озерные раковины держали свои створки приоткрытыми. Солнце жгло так сильно, что было в самый раз временами окунаться в воду по шею. Чуть поодаль виднелся поросший камышами заливчик. На мгновение мысли Эрвина оказались заняты вопросом: интересно, водится ли там красноперка?
Война уже не могла идти всерьез. Завтра они повернут машины к дому и станут завершать свой страшно затянувшийся учебный поход. Еще хватит жаркого лета, успеется отдохнуть, поехать в деревню к сестре и ощутить радость, что этот год благословлен такой удивительно прекрасной погодой. Удастся полежать на берегу куда более знакомого озера и...
Но как быть тогда с похоронами Атса Бломберга? С тем красноватым песком, который он горстью кидал на скомканную от скатывания шинель? Атс ведь остался лежать под песчаным бугром, он уже не поднимется оттуда — как же они могут развернуть машины к дому, что скажут об Атсе?
Вдруг Эрвин ощутил цепенящий ужас от необратимости происшедшего и неведенья, которые охватили его. Вмиг озерная вода показалась ледяным металлом, которым он был залит по шею. Его пронзила болезненная и острая тоска, будто невыносимо высокий звук, тоска по нежности, по недостижимо далекой нежности и теплоте. В этот миг он с безжалостной отчетливостью почувствовал, что с этой минуты он остается один-одинешенек в суровом и враждебном мире, блуждает по какой-то призрачной, без дорожных знаков, военной местности и вовсе не знает, за каким деревом или бугром его поджидает очередь свинца прямо в грудь.
Вдруг оказалась развеянной прекрасная сказка, только что тешившая его,— что нет никакой войны и что возможно возвращение в июнь, в мирные дни. Всего этого больше попросту не было, оно никогда уже не могло вернуться. Озеро, в котором он забылся ненадолго, просуществует всего лишь мгновение. Сейчас это мгновение пройдет, уйдет насовсем, чтобы никогда уже не повториться. Он опять останется один, совершенно один...
Эту ночь, самую длинную ночь войны, Эрвин провел с Верой. Вера, девушка с платком, принялась, как и он сам, потом искать встречи. Что-то во взгляде Эрвина там, на берегу озера, что-то, кроме того откровенного любования, с которым он смотрел на обнаженную девушку, запало в ее душу. Возможно, в глубине глаз Эрвина уже родилась та болезненно вибрирующая звонкая тоска, почти что безнадежная тоска, которая лишь спустя какое-то время, на берегу озера, вошла в его сознание. Сила этой тоски была столь властной, столь беспрекословной, что, заглянув однажды в глаза Эрвину, Вера уже не находила себе покоя. Миг затишья был настолько потрясающим и деревня такой маленькой, что они просто не могли не встретиться вновь, хотели они того или нет.
Тем более что они этого хотели
Постель на чердаке в свежем сене была жаркой и пахла летом. Тело вздрагивало от каждого прикосновения соломинки, словно это была светившаяся нить накала Мир исчезал куда-то далеко-далеко, мысли о необратимости растаяли, и вдруг Эрвин понял, что именно сейчас ему действительно все равно, что случится завтра, послезавтра или через неделю. Вместе с удивлением пришло сознание, что, может быть, это и не самое главное - возможно, человеку вообще не нужно знать, за каким деревом или бугром его что-то ждет. Все стало малозначительным, кроме настоящего момента
Бесконечная ночь, с дремотой и бодрствованием, со своими приливами и отливами, со своей радостью и прозрачной печалью, властвовала над временем и окружающим миром. Она просто отводила в сторону войну, которая разгоралась вдали огромным пламенем и набирала силу, и не давала приблизиться ни одной страшной мысли или тревожному видению. Вера оделяла своей нежностью, оделяла щедро, расточительно, и источник этот был неиссякаем. Этот поразительный, дожидавшийся Эрвина за высокой плотиной поток нежности захватил его теперь целиком, завертел и унес от всего будничного
Когда лучи солнца пробились через щели на чердак, они оба окончательно очнулись. Эрвин смотрел на ставшее близким лицо Веры, ее большие глаза были чуточку сонными, а губы дотемна зацелованы. Вера уловила желание в его взгляде и улыбнулась в ответ.
— Тебе так хотелось там, возле озера, разглядеть меня, но я не дала. Так смотри же,— сказала она и скинула простыню.
Пробивавшиеся сквозь щели лучи солнца покрывали ее тело неровной золотистой сеткой, которая ничего не скрывала Лучи огибали груди и преломлялись на сосках. Некоторые из них запутывались в волосах и зажигали их золотистыми нитями, другие касались розоватым светом пальцев на ногах, чтобы затем шмыгнуть в сено.
Вера медленно протянула ему навстречу руки.
Время остановилось, и казалось странным, что в этом остановившемся времени буднично кричали петухи, мычали коровы, звенели колодезные цепи и скрипели двери. Все эти звуки принадлежали как бы другому миру, который не должен был достигать сеновала.
Постепенно новый день вступал в свои права.
— Ты хороший,— сказала Вера Эрвину, погладила его волосы и призналась: — Но вообще-то мы здесь, в деревне, несчастные девки.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52