А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Она упала на кровать, задрав ноги, вся лоснящаяся, как устрица, и твердила презрительно: у тебя проблемы. «Как и у всех, – ответил я. – У всех, кого я знаю. Проблемы абсолютно у всех. И у тебя в первую очередь».
Ее послушать, так ей больше удовольствия доставляло покупать туфли или пить чай с подружкой. Она утверждала, что интересные мужчины попадаются редко, а переспать с кем-нибудь – нуда, такое случается иногда, но об этом забываешь, еще не успев одеться, и начинаешь думать о чем-нибудь другом.
Впрочем, я никогда не дослушивал ее до конца. Если она не отставала, я уходил гулять или запирался в своей комнате, чтобы обдумать следующую операцию. А то, бывало, уходил в лес и там тренировался или лазил по горам, чтобы не терять форму и испробовать новые приспособления. Или заглядывал в какой-нибудь бар и вспоминал свои любовные истории, которые, впрочем, все так ничем и не закончились, потому что я никогда не находил того, что искал. Я женился на Соне, заранее зная, к чему это приведет, но все же надеясь, что, может быть, с ней обрету покой.
Когда мать зашла за деньгами, Соня замолчала, точно воды в рот набрала. Из моей комнаты мы видели, как она с мрачным видом открыла холодильник, постояла, закрыла его, затем на мгновение остановилась перед телевизором, поглядела в него сердито, потом взгромоздилась на табурет, кусая ноготь на большом пальце. Потом принялась листать записную книжку, вскочила и с целеустремленным видом зомби исчезла в глубине комнат, неся впереди себя живот.
Мать засунула деньги в сумку и долго качала головой.
– И так каждый день? – вздохнула она. – Да, тебе не позавидуешь. А что змея? Нашли? Она была в таком состоянии, что я и половины не поняла из того, что она мне говорила. Она была просто в панике. Ну что поделаешь. Только я бы не хотела быть на твоем месте.
– Ничего. Бывает хуже. От этого не умирают.
– Но всегда надеешься, что будет лучше. Надеяться не преступление. С твоим отцом у нас, по крайней мере, была любовь. В этом вся разница. Вначале у нас все было по-другому. Начинали-то мы хорошо.
Я улыбнулся в ответ и откинулся на спинку кресла, скрестив руки на затылке. Глядя на мать, я думал, что в ее жизни еще вполне может появиться мужчина. Ей было пятьдесят два, и спиртное не улучшало цвет ее лица. Зато я оплачивал счета, приходившие из косметического салона. А если столько денег тратить на омолаживающие кремы и косметические процедуры по индивидуальной программе, да еще три раза в неделю, то можно достичь впечатляющих результатов.
– Куда ты сейчас собралась? – спросил я.
– Не знаю. Заеду к Ольге, а там посмотрим. Что-нибудь придумаем. Соня на меня не обиделась? Надеюсь, я не очень ей помешала. Она, наверно, думает, что я с тобой заодно.
Мать закурила. Я встал и пошел за пепельницей, но она тоже встала и сказала, что ей пора.
– Что, так сильно спешишь? Как хоть его зовут?
Я остался стоять посреди комнаты и слышал, как хлопнула входная дверь, как тронулась ее машина. Потом снова наступила тишина. Тут вошла Соня.
– Это имеет определенное название, – сказала она.
– Все имеет название. Ты о чем?
Она повернулась спиной, чтобы я застегнул ей платье.
– Трахаться с собственной матерью, это как называется?
– И как ты догадалась? – хмыкнул я, застегивая ей молнию.
Она была не первая, кто заводил эту шарманку. Как только отношения с женщиной начинали портиться, она обязательно выруливала на вопрос о моей матери. Ничего нового. Рано или поздно все они на этом ломались. И ничего тут нельзя было поделать.
Я предложил Соне пойти куда-нибудь поужинать, прежде чем присоединиться к остальным, но она сказала, что у нее сейчас кусок в горло не полезет.
– Из-за меня или из-за диеты?
– Вот что я тебе скажу: ты меня с кем-то путаешь. Я как будто расплачиваюсь за грехи другой женщины.
– Можешь думать все, что угодно. Ты имеешь право на собственную версию. Можешь даже найти, на что пожаловаться, если немного напряжешь извилины. Чем ты рискуешь? Ты хочешь, чтобы я принес тебе свои извинения? Или чтобы я закрывал глаза, когда тебе удобно? Скажи, что доставит тебе удовольствие? Что я должен делать? Вытирать тебе между ног, когда ты приходишь в себя? В чем именно состоит моя роль? Или тебе нужно мое благословение?
Она смотрела на меня со всей яростью, на какую только была способна, но тут земля вдруг покачнулась у нас под ногами. Это длилось несколько секунд. Землетрясение, и довольно сильное. Со стен попадали картины, повалились предметы, затрещали лампы, а от земли пошел жуткий гул. Это было уже третье землетрясение с начала года. Нам еще даже не успели выплатить страховку за окно, которое разлетелось вдребезги на День Всех Святых, а тут опять.
Было такое ощущение, что по квартире пронеслась стая дерущихся кошек.
Соня рухнула в кресло, а я стоя переводил дух. На улице завыли сирены, вдалеке залаяли собаки.
– Я знала. Я чувствовала: что-то должно произойти. Я чувствовала, что это плохой день. И ты не брал трубку.
– Подумай лучше о том, что целые деревни провалились под землю, – сказал я, ставя на место мебель. – Подумай о разлившейся нефти, об ураганах, о наводнениях. О войнах, которые вот-вот разразятся. Что же, все дни плохие? Подумаешь, маленькое землетрясеньице.
– Но ты хоть понял?
– Что понял?
– Что мы в любой момент можем умереть.
По крайней мере, у нее прошло мстительное настроение. Потом потихоньку смолкли сирены, угомонились собаки, и я развесил по стенам все картины.
– Ты понимаешь, что это могли быть наши последние мгновения, а мы их провели так гадко? Ведь мы могли уйти из жизни, ненавидя друг друга. Это не заставляет тебя задуматься?
– Да нет. О чем тут задумываться? Скажи-ка лучше, тебе не кажется, что пахнет газом?
Я пошел на кухню и наклонился над плитой. Поженившись, мы долго и старательно ее выбирали. Только это было все равно что купить «роллс-ройс» и ездить на нем к соседям через улицу, – мы почти никогда не ели дома. Я искал утечку газа, когда Соня вдруг подошла сзади, прижалась ко мне и сомкнула руки у меня на груди.
– Неужели ты и вправду ни о чем не задумался? – прошептала она, ухватившись за меня, как за надувной матрац во время шторма.
Зажатый между Соней и плитой, я вцепился в медный кран, опустил голову и закрыл глаза. Как будто забыл, что мы не делали это очень давно. Как будто не думал о землетрясении и о Сониных уговорах, хотя она таким образом просто защищалась. Разве не нужно каждое мгновение жизни воспринимать как последнее, относиться к нему как к предсмертной сигарете осужденного – сигарете, про которую говорят, что она – наивысшее наслаждение, что лучше ее ничего нет в жизни. Разве не нужно стремиться в небо вместо того, чтобы ползать по куче мусора? Разве не нужно соотносить себя со всем, что нас окружает? Я чувствовал, как меня пронизывает дрожь, пока Соня нежно ласкала мне живот.
– Соня, послушай… – начал я тоном умирающего. Желание, точно яд, растекалось по моим жилам, у меня свело челюсти, подкашивались ноги.
В последний раз, когда мы трахались, она потом всю ночь объясняла, что мы непременно преодолеем это испытание, потому что мое тело многое ей рассказало и она теперь совершенно убеждена: все встанет на свои места и мы забудем эту неприятную историю. В такой ситуации я предпочитал не трахаться с ней вовсе, раз мое тело рассказывает ей невесть что – мне-то будущее виделось скорее в мрачном свете.
Она развернула меня лицом к себе и снова обвила руками, положив голову мне на грудь.
– Молчи, не говори ничего, – прошептала она.
– Я молчу.
Мы занимались сексом стоя, прошло минуты три – и тут появилась моя мать.
Нетвердой походкой она добралась до середины кухни. Мы вздрогнули и замерли на месте. Соня выругалась сквозь зубы, мы отскочили друг от друга и кое-как привели себя в порядок. Соня спряталась за барную стойку, чтобы натянуть трусики. Мать искала нас глазами.
Тут я заметил, что голова у нее в крови.
– Авария, – сказала она. – Я спокойно ехала. Подъемный кран упал прямо посреди дороги.
Я усадил ее в кресло.
У нее была широкая рана на лбу, кровь заливала лицо. Я хотел отвезти ее в больницу, но она наотрез отказалась, – потому что не хочет, заявила она, чтобы ее изуродовал какой-нибудь дежурный коновал.
– Она права, – подтвердила Соня, мрачнея на глазах. – Я позвоню Борису.
Натужно улыбаясь, мать прижимала ко лбу махровое полотенце, я держал наготове другое.
– В городе полно аварий, – проговорила она. – «Скорая помощь»? Ну уж нет, благодарю покорно.
Я гадал, видела она или нет, чем мы с Соней занимались. Неприятная ситуация, но она, кажется, ничего не успела заметить.
– Тебе не лучше? – спросил я, беря ее за руку.
Она стала извиняться, что причиняет нам столько хлопот, но я ее успокоил. Соня ходила взад-вперед по саду, прижав к уху трубку.
Мать повела носом:
– Тебе не кажется, что пахнет газом?
Я снова пошел на кухню. Увидев мать в крови, опять подумал: разве это жизнь? Ну и влип же я! И снова все мне показалось нелепым и бессмысленным. Наша жизнь с Соней была нелепа и бессмысленна.
– Вроде все в порядке, – сказал я, держась за плиту, точно боялся, что меня сдует ветром.
– По-моему, пахнет с улицы, – сказала Соня. Еще она сказала, что Борис уже едет, и позвала меня в сад посмотреть, как в океане отражается луна – для этого надо было немного наклониться.
– А потом она уедет, правда? – шепнула она мне на ухо.
– Разумеется. Во всяком случае, думаю, да.
– Если она сама не уедет, я ее выгоню, – предупредила Соня.
Я выпрямился, пропустив ее слова мимо ушей. Снова принюхавшись, я подумал, что, наверное, где-то неподалеку прорвало газовую трубу. В прошлый раз мы три дня сидели без воды.
– Соня права, газом пахнет не у вас, – сказала мать.
Я покрутился некоторое время вокруг матери, стараясь, чтобы она не видела выражение моего лица. Я хотел убедиться, что ей ничего не нужно, и мысленно благодарил Соню за то величайшее усилие, которое она над собой сделала, сев рядом с моей матерью и пытаясь ее подбодрить. Потом я вышел посмотреть, не приехал ли Борис.
На улице было тихо. Машина матери стояла напротив, у дома молодой четы Дорсе. Оба работали в сфере моды и возвращались под утро. Если у нас горел свет, то заглядывали на огонек. В тот момент, когда я переходил улицу, они как раз вышли из дома – видно, решили закатиться куда-нибудь на всю ночь.
Машина матери еще немного дымилась. Решетки радиатора не было и в помине, капот смят и продавлен сантиметров на двадцать.
– Надеюсь, с ней самой все в порядке? – сказала Дора, целуя меня и прильнув ко мне всем телом. Она так сжала мне руку, словно имела в виду что-то особенное.
Я заверил ее, что все в порядке, а Давид отпустил какую-то шуточку по поводу нашего недавнего землетрясения и запаха газа на улице.
– Ты не в курсе, Джоан собирается что-нибудь предпринять? – спросил он. – Это становится невыносимо. Уже газету раскрыть нельзя.
Я смотрел им вслед. Когда-то Давид крутил с Соней – в те времена, когда все они панковали и ночевали друг у друга. Потом всех потянуло на деньги. Недавно Давид почувствовал, что между мной и Соней кошка пробежала, и предложил мне поменяться. «Подумай, старик, я готов», – сказал он. Тогда была прохладная апрельская ночь, и какой-то тип декламировал с помоста стихи, в которых никто ничего не понимал.
Приехал Борис и осмотрел лоб моей матери. Сказал, что она легко отделалась. Его жена Одиль предложила нам выбор: пойти вместе с ними туда, где собрались все остальные, или же спокойно провести вечер в узком кругу.
– Даже не знаю, – замялся я. – Соня, ты как?
Соня тоже растерялась. Она пробормотала что-то невнятное, а Одиль спросила, нет ли чего-нибудь выпить.
– Только не меняйте из-за меня свои планы, – произнесла моя мать, приподнявшись на локте.
Я присел рядом с ней, пока Борис обрабатывал рану, напоминавшую третий глаз, и размышлял вслух, стоит ли делать местную анестезию. Повернувшись ко мне, он добавил, что его акции упали при закрытии биржи еще на восемь пунктов и что это такое паскудство, что лучше уж поговорить о чем-нибудь другом.
Одиль, похоже, была в отличной форме – у нее всегда так: либо все прекрасно, либо депрессия. Сияя улыбкой, она принесла нам стаканы. Борис шепнул, что она получила роль в сериале, съемки начнутся после летних отпусков, но пока об этом говорить нельзя, потому что договор еще не подписан. К тому же, добавил Борис, она отказывается спать с этими субъектами, с этими пидорами, так что ее карьера постоянно под угрозой.
– Не беспокойтесь, – сказала Одиль моей матери, пока я промокал ей кровь. – Борису можно довериться. Он до того ловкий, просто чудо.
Она со смехом подняла бокал. Моя мать проглотила свой залпом.
– Сама ты чудо, – прошипел Борис, доставая из чемоданчика инструменты.
Он всадил матери в лоб иголку, она застонала и сжала мои руки в своих. За окнами стояла дивной красоты ночь. Лунный свет являл собой совершенство. Надо было ущипнуть себя, чтобы вспомнить, что еще не так давно земля содрогалась, что это совершенство таит в себе свою противоположность и может в любой момент провалиться в тартарары. Было все еще жарко, но приятно. Я смотрел на Одиль, которая обнимала Соню за талию. Ей удалось заставить Соню улыбнуться, и весь сад будто озарился – но все равно, не выгонять же мать в таком состоянии только потому, что у нас с женой не клеятся интимные отношения.
Когда с операцией было покончено, мать заперлась в одной ванной, Борис – в другой.
– Вы всё? – спросила Соня из шезлонга.
– Иди к нам, – позвала меня Одиль.
Я объяснил, что жду, когда освободится ванная, чтобы немного привести себя в порядок, и начал снимать запачканную кровью тенниску.
– Послушай, это вопрос гостеприимства, – сказал я Соне. – Речь идет всего лишь о гостеприимстве. Я не прав?
– Разве я что-нибудь сказала? – отозвалась она.
Хоть мы были женаты три года, я все еще не очень-то ее понимал. Я никогда не мог угадать, хорошо все обернется или плохо. Да и никто вокруг меня толком не знал, как отреагируют в той или иной ситуации женщины этого возраста, которым около тридцати. Складывалось впечатление, что они еще не до конца повзрослели и временами подчиняются безотчетному импульсу, не думая о последствиях, да и вообще абсолютно непредсказуемы. Я смотрел некоторое время на Соню, опустив руки, все еще вымазанные кровью моей матери.
– Пожалуйста, не злись. Ей все-таки наложили шесть швов.
– Всего-то?
Одиль бросила мне оливку, которую я поймал ртом.
– А что до гостеприимства, – добавил я, вставая, потому что в дверях показался Борис, – то именно оно отличает нас от диких зверей. И это все, что моей матери от нас сейчас нужно, Соня. Больше ничего.
Я пошел в ванную и принял холодный душ, который окончательно убедил меня, в том, что у Сони все же сердце не каменное и она не станет делать мне гадости, тем более что почти добилась своего – хоть нас и прервали. Но все же мы сделали огромный шаг, о котором, правда, я теперь не мог вспоминать без досады. Десять минут спустя я вышел в сад, где все собрались около бассейна.
– Твоя мама уехала, – между прочим сообщила Соня. – Она поехала домой.
– Как это поехала домой?
Борис и Одиль смотрели куда-то в сторону. Соня очень старалась держаться непринужденно.
– Что значит поехала домой? Что ты несешь?
– Ну, во всяком случае, так она сказала. Больше я ничего не знаю.
Я пристально посмотрел на нее, схватил телефон и ушел в дом.
– Ты не можешь в таком состоянии вести машину! К тому же у тебя разбит радиатор!
– Все отлично. Не волнуйся.
– В том-то все и дело, что не отлично. Она что, тебя выгнала? Скажи мне правду. Она тебя выперла?
– Послушай, какое это имеет значение? Я сказала тебе: все отлично.
– Для меня это имеет большое значение. Прости.
Я смотрел, как по другую сторону бассейна они сидели и веселились и синяя вода преспокойно поблескивала между нами. Они поставили музыку, пили и что-то рассказывали друг другу, будто ничего не случилось. Временами Соня поглядывала в мою сторону, но по-прежнему старалась держаться как ни в чем не бывало.
– Пожалуйста, останови машину. Заглуши мотор. А теперь рассказывай, что произошло. Что конкретно она тебе сказала? Ты вообще в состоянии держать руль?
– Да ничего особенного не сказала. Не беспокойся за меня.
– Но ведь она тебя выперла, так?
– Нет, взашей она меня не выталкивала. Ты это хотел узнать?
– Погоди минутку. Запомни: мой дом все равно что твой. Ты прекрасно это знаешь. Тебе не нужно специального разрешения, чтобы приходить ко мне. Ты здесь у себя. Как ты могла позволить так с собой обойтись? Безумие какое-то. Ты что, с ума сошла?
– Да знаю я. Прекрасно знаю. Поэтому все это совершенно не важно. Не о чем говорить.
– Тогда разворачивайся и возвращайся. Если хочешь, я тебя встречу.
– Не стоит. Я уже почти дома.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13