А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 




Елена Катасонова
Переступая грань


Катасонова Елена
Переступая грань

Елена Катасонова
Переступая грань
ВСЕГО ПРЕВЫШЕ - ВЕРЕН БУДЬ СЕБЕ
Уильям Шекспир
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1
- Переходный возраст начинается лет с девяти и тянется всю жизнь, пока тебя носят ноги...
Кто это сказал? Кажется, Юрка. Они сидели на Ленгорах, в общежитии, на своем восьмом этаже, попивали винцо и с удовольствием философствовали. Дым плавал по крохотной комнатке сизыми полукружьями. Курили все - сигарету за сигаретой: так тогда было модно; кофе пили хоть и крохотными чашечками, но помногу и бесконечно - он тогда был дешевым; спорили "до потери пульса" как говаривал Борис Корниенко, через десяток лет представлявший в ООН Украину, а тогда щуплый белобрысый парнишка, да еще и косивший на один глаз. Но при этом умница невозможный, слушать его - именины сердца. Учил зачем-то хинди, урду и санскрит - эти мистические языки ему не очень понадобились, а вот дежурный английский... На нем потом и выстроил благополучно всю свою жизнь - правда, не без помощи номенклатурного папы.
Те, кто экзотические свои языки не бросил, прожили жизнь очень даже неплохо - дипломатами, переводчиками, собкорами, а еще, натурально, шпионами нашей бравой госбезопасности, окончив вслед за ИВЯ спецшколы, где преподавали в основном вчерашние их сокурсники. Да и другие - те, что бросили, -отнюдь не пропали. Кого только не вышло из китаистов, арабистов, тюркологов! И то сказать: если в семнадцать лет парень или девчонка ринулись ни с того ни с сего изучать дальние страны с их немыслимо сложными языками - и преуспели! - так что-нибудь должно же было из них получиться?
"...что может собственных ученых и быстрых разумом шпионов ИВЯ при МГУ рождать!" - так высказались однажды в одном из "капустников" в старом клубе на Моховой вконец распоясавшиеся востоковеды, и "капустники" те, разгневавшись, деканат прикрыл навсегда.
Так вот, не только "ученых-шпионов", поднатужившись, рожал Институт восточных языков, позднее переименованный в Институт стран Азии и Африки. Один из известных фантастов, Стругацкий (который Аркадий), кем был, спрашивается? Правильно, японистом. А Юлиан Семенов? Всю жизнь шлепал толстенные и очень патриотические романы, а в юности учил, что ли, персидский. А, простите за выражение, либерально-демократический наш Жириновский? Недаром же он призывал российских солдат омыть сапоги не где-нибудь, а в Индийском именно океане? Тоже, знаете ли, наш брат востоковед, тюрколог.
Когда через уйму лет собрались на славный ивяковский юбилей оставшиеся в живых и пребывавшие в те дни в Москве востоковеды, банкет закатили такой, что наивная Лиза, хлопая все еще огромными, все еще густыми ресницами, дернула за рукав вездесущего Юрку.
- Это ж на какие шиши? - спросила она. - Не на наши же двадцать тысяч!
В фойе продавали большие, как блюдце, значки - старинное здание на Моховой, зеленая травка внизу, а сверху надпись: "Институт стран Азии и Африки при МГУ". Эти-то значки, за двадцать тысяч, и служили пропуском на банкет. Впрочем, и без значков пускали в столовку, где ломились от яств накрытые белым столы и стояли хорошенькие официантки.
Юрка, такой же подвижный, вертлявый и узкий, как в те давние годы, что безуспешно бегал за Лизой, снисходительно усмехнулся:
- Ешь, ешь, не тушуйся. Все оплачено партией Жириновского.
- Да-а-а? - изумилась Лиза, и рука в браслетах зависла в воздухе над тарелкой с пирожными.
Энергично дожевывая, уж не знаю какой по счету, крохотный бутербродик, Юрка весело подтолкнул ее локтем в бок.
- Ну, в чем проблема? Бери пример со старших товарищей! Журналисты народ продажный, так что меня, например, принадлежность семги к ЛДПР не смущает!
Лиза расхохоталась - звонко, прелестно расхохоталась, как смеялась в те годы, сто лет назад, когда Юрка бегал-бегал за ней, да так ничего и не выбегал. Как, впрочем, и все другие. Лиза исправно учила арабский, да еще писала стихи, да еще влюбилась в какого-то негра - ее тогда чуть не выперли с факультета, несмотря на успехи в учении и относительно либеральные времена. Вот этот-то негр всех поклонников и оттер. Да не просто оттер, а влюбился по-настоящему и стал звать Лизу замуж, в Париж, где жил постоянно, где обитали его папа и мама, две сестренки и брат.
- Нет, невозможно, - задумчиво покачала головой Лиза.
Они с Ирой сидели бок о бок на мягком кожаном диване в холле и вместе решали свою судьбу. То есть вообще речь шла о Лизе, но дружба их была так крепка, что даже подумать об ее отъезде было невыносимо.
- А где я в Париже возьму тебя? - печально спросила Лиза.
- Но ведь ты его любишь, - не очень решительно возразила справедливая Ира.
Последняя Лизина фраза ей, конечно, польстила.
- А ребенок? - продолжала Лиза. - Представляешь: мой сын - и вдруг негритенок...
- Ой, а они такие хорошенькие! Как куклята! - совершенно некстати растрогалась Ира. - И потом, они будут не совсем неграми, а мулатами. Нет, метисами.
- Не важно, как там будут их называть, - молвила в ответ Лиза. Главное, что их будут дразнить.
- Все мы вышли из гоголевской шинели, - философски заметила Ира.
- Это ты о чем?
- О нас. Все мы выросли на комедии Александрова "Цирк".
- Это вовсе не комедия, - возразила Лиза. - Это драма.
- Мелодрама, - уточнила Ира.
Немного поспорили. Помолчали.
- И потом, у него жуткий характер, - неожиданно вспомнила Лиза.
Она даже как-то обрадовалась: есть еще аргумент.
Они и вправду бешено тогда ссорились, хотя Жан, зная, что вспыльчив, изо всех сил старался быть терпеливым.
- Ты меня просто не любишь, - исчерпав все "за", сказал накануне несчастный Жан.
Он встал и выбежал из Лизиной комнаты - высокий, стройный, как шест, с которым прыгал на состязаниях в прозрачную синюю высоту, неизменно побеждая на всевозможных олимпиадах, красивый, с прямым носом, обиженными глазами любимый-любимый...
Он вышел, не оставшись у Лизы, сгоравшей от юной горячей страсти, отдавшейся ему всего лишь месяц назад, потому что невозможно было больше терпеть, узнавшей в его руках, каким нежным может быть мужчина, какими ласковыми могут быть его пальцы, как дивно пахнет суховатая, гладкая и блестящая, словно шелк, кожа, как невыразимо приятно гладить, ерошить его короткие кучерявые волосы...
Она чуть не плакала, глядя вслед этому упрямцу и гордецу, не пожелавшему жить с ней "просто так", как наивно предложила Лиза, потому что он, видите ли, католик, и что-то там еще, какие-то совершенно непонятные советскому человеку глупости.
- Если ты говоришь "нет", то я просто уеду! - в отчаянии крикнул Жан, но Лиза ему не поверила.
Как - уедет? А любовь? А его физфак? Он ведь тоже уже на четвертом курсе! Привыкшая к нашим мальчикам - что, в конце концов, значили их слова, обещания, клятвы? - она и представить не могла, сколь серьезен, ответственен западный человек, хоть и африканец, Жан.
- Ты не хочешь, потому что я негр! - с прозорливостью всех влюбленных воскликнул он в полном отчаянии. А еще говорят, что любовь слепа...
- Нет, нет, - покраснев, замахала руками Лиза. - Это потому, что я учу арабский...
Могла бы придумать, ей-богу, что-нибудь поумнее!
- Арабский! - возопил Жан и воздел длинные руки с тонкими пальцами к небу. - А то во Франции не нужны арабисты. Еще как нужны! И к тому же ты знаешь еще один язык, тоже восточный, - добавил он: уязвленная любовь делает людей злыми.
- Какой? - как любопытная птичка, склонила голову набок Лиза.
- Русский, - добавил яду в голосе Жан. - Вы ведь почти что Азия, и язык ваш - почти азиатский.
С удовольствием увидел он, как изменилась Лиза в лице.
- Мы - Азия? - задохнулась она от гнева. - Мы - азиаты? А ты-то кто?
- Африканец, - невозмутимо ответствовал Жан. - Правда, я родился в Париже, но предки мои с континента древней культуры, где была - как это? да, колыбель цивилизации.
- Ну, это спорно, - протянула Лиза.
- А ты считаешь, - не слушал ее Жан, - что раз я африканец, то нам с тобой не по пути?
Как раз недавно Лиза растолковала ему, что означает это интересное выражение.
- Значит, не по пути, - в запальчивости, не очень-то думая, что говорит, из вредности подтвердила Лиза.
Вот тут-то он и ушел. А она, бедняжка, так старательно, так любовно постелила для них обоих постель - как раз накануне меняли белье, - а она-то купила со стипендии рубашечку с кружевами и все рисовала в воображении, в каком он будет восторге... И не верилось ей, что он в самом деле уедет. Этого быть не могло - когда такая любовь и такая страсть! Да и обосновался он обстоятельно: купил самовар и проигрыватель - тогда это было роскошью!
Но однажды, добравшись с лекций на Моховой на свои Ленинские, на восьмой этаж, Лиза увидела на полу, у запертой двери их общего с Алей блока и самовар, и проигрыватель. "Что это?" - замерла в изумлении Лиза. А это он уже уезжал, оставляя в России всякое напоминание о жестокой русской красавице с зелеными, русалочьими, невозможными просто глазами.
Он ведь каким был, этот Жан? Как говорил - так и делал. Сердце болело так сильно, что, казалось, только милый, родной, в голубой дымке Париж успокоит его. И еще - расстояние. И еще - неприязнь к Москве, разностильной, грубой и шумной. Конечно, как все, кто тут жил, он любил Ленгоры, где свет и тепло, масса друзей, много смеха и музыки. Но догадывался: это - не Москва. И тем более не Россия. Это парадный костюм странной суровой страны. На экспорт. И все здесь на экспорт: общение всех со всеми - на русском и английском, - джазовые пластинки, свободные нравы, когда можно остаться на ночь у любимой девушки, даже магазины в цокольном этаже, где было все или почти все, чего не было за высокими стенами МГУ.
Да, он любил Ленгоры. Но здесь была жестокая Лиза.
Теперь он ехал к себе, уже подав прошение, мысленно уже уезжая, но легкости, как мечталось, не чувствовал. Были печаль и горечь, смутная надежда что-то исправить, уговорить, убедить. Но, приехав из посольства, увидел, что перед его дверью стоит треклятый тот самовар, а рядом проигрыватель. И ни записки, ни объяснения, никакого от любимой знака! А он-то надеялся, что она увидит, поймет, испугается... Нет, это жестокая страна, и люди здесь тоже жестокие. Может, потому, что иначе б не выжили? Даже она, его Лиза, Лизонька, Элизабет... Даже она жестока.
Вечером Лиза обнаружила самовар с проигрывателем у своей двери снова.
- Так и будете таскать туда-сюда? - хихикнула Ира. - Давай оставим, а? Купим пластинки, будем слушать "Демона".
Как раз недавно они были в опере. Иру потрясли мужские хоры в "Демоне".
- Размечталась! - сурово оборвала ее Лиза и снова поперла довольно тяжелый проигрыватель к двери Жана.
- А самовар? - крикнула ей вслед Ира.
- Вот ты его и тащи, - не оборачиваясь, буркнула Лиза.
Так, с багажом, обе и предстали перед распахнувшим настежь дверь Жаном. Целый час просидел он на корточках с той стороны - хоть бы стул, дурачок, в тамбур вынес! - чутко прислушиваясь к звукам в их коридоре.
Вот кто-то прошастал, напевая беспечно, на кухню. Хлопнула дверца их общего холодильника. Вот кто-то включил на полную мощность радио. Открывались-закрывались двери лифта. Как все знакомо! Как он все это любит и ко всему привык! Господи, если б не эта девчонка... Ну что в ней такого особенного? Жан запустил пальцы в свои жесткие волосы. Да-да, это потому, что он негр. Только поэтому! Да любая француженка... Нет, не любая. Только та, что полюбит, да еще подсчитает его доходы. О-о-о, эти все взвесят, прежде чем на что-то решатся. Среди русских тоже такие есть, только их гораздо меньше. Остальные живут как во сне: все о чем-то мечтают и ждут чего-то. Да еще бегают на лекции и в библиотеки. Читают, читают, читают... Странные, что ни говори, русские девушки. Во всяком случае те, что живут рядом с ним в МГУ.
- Но отец мой богат, - нерешительно сказал он однажды Лизе. И что же услышал?
- А при чем тут богатство? - возмутилась Лиза. - Да еще твоего отца!
Как - при чем? Жан пробовал объяснить, но Лиза и слушать не стала.
- Хорошо, - сдался Жан. - Оставим в покое и отца, и богатство. Будем работать и путешествовать. Такая программа тебя устраивает?
- А я и так буду работать и путешествовать! - вздернула носик Лиза.
- Да кто тебя пустит? - забегал по комнате Жан. - Ты что, не поняла еще, в какой стране живешь?
- В какой? - прищурилась Лиза.
- В закрытой! - закричал в ответ Жан. - В запертой вот так! - Он сложил руки крестом.
- Но у нас есть турпоездки, - с достоинством возразила Лиза, вспомнив призывный плакат у "Националя", мимо которого каждый день пробегала на факультет.
- Турпоездки... - саркастически хмыкнул Жан. - А ну попробуй, зайди в этот самый твой "Интурист"! Вот просто зайди и скажи, что хочешь поехать во Францию.
- Но у меня нет денег, - растерялась Лиза.
- Да разве дело в деньгах? - разъярился Жан. - Ты у меня, как я погляжу, совсем дурочка!
- Я - дура? - распахнула русалочьи очи Лиза.
- Нет, не дура, а дурочка, - попытался объяснить Жан.
Он что-то сказал не то? Чем-то ее обидел? Да, русский язык все-таки очень трудный! Разве "дурочка" - что-то плохое, неласковое?
И тут Лиза заплакала. Крупные слезы катились по ее светлому милому личику, и она показалась Жану такой маленькой, одинокой, несчастной, что все его обиды куда-то мигом исчезли, растворились в этих слезах. И отодвинулся Париж в синей дымке, и не такой уж грубой показалась Москва, раз живет в ней Лиза.
- Лизонька, - очень тихо сказал Жан, - ну хочешь, я здесь останусь? Навсегда. Хочешь? Мы только будем ездить в гости - к папа и мама.
Но Лиза заплакала еще горше, сильнее.
- Нет, не могу, не могу!
Он обнял ее, прижал к себе, и все кончилось у них так, как и должно кончаться всегда у влюбленных: нежностью, страстью, близостью.
Какая шелковистая у него кожа! Осенним палом пахнут жесткие волосы. Какая ласковая у нее грудь! И мочка уха. А его тонкие пальцы, осторожно нащупывающие влажные бугорки... И под этими касаниями бугорки становятся такими горячими...
- Поедем со мной, шерри, - горячо шепчет Жан. - Ты увидишь Париж. Это для всех, для каждого родной город! Ты увидишь весь мир! И все мои - мама и папа, брат и сестры - все полюбят тебя. Особенно младшая, Марианна.
Лиза уткнулась носом в подушку. Слезы наполнили бездонные русалочьи глаза. Она боится! И потом, у нее ведь тоже есть мама - там, далеко, в Сибири. И там же, в Сибири - только еще дальше на Север, - упокоился в насквозь промерзшей земле ее папа, один из несметного множества "врагов народа", так и не дождавшийся, когда наконец распахнутся лагерные ворота. А мама к тому времени была уже на поселении, вместе с маленькой Лизой. Как она боялась участкового, управдома, вообще любой власти! И когда переехали в Красноярск и все со всех было снято, все равно боялась. Этот страх передался Лизе. И не напишешь ведь, и не спросишь совета.
- Почему? - изумляется Жан.
Нет, ничего он не понимает!
- Да не дойдет такое письмо, - объясняет Лиза.
- Господи, - стонет Жан. - И ты хочешь тут жить? Даже если ты ошибаешься - а я думаю, ошибаешься! - все равно не нужно здесь оставаться. Ну выйди за меня замуж хоть из расчета!
О, какое ужасное оскорбление! Нет, это просто невыносимо! Лиза, опираясь на локоть, объясняет Жану, как горько он ее оскорбил. Но Жан не слушает. Он смотрит на милый силуэт, угадывает в темноте легкие волосы, грудь и хрупкие плечи. Замерев от счастья, притягивает Лизу к себе, осторожно раздвигает ногой ее стройные ноги. Он потом ей все объяснит! Он ее убедит, уговорит, он напишет сибирской маме, что любит, любит Лизу. Что там за мама такая? Наверное, очень сердитая, раз Лизонька даже плачет. Конечно, когда все время зима, когда такие морозы, станешь суровой...
В конце концов, не только Лизе не было еще двадцати. Жан немногим был ее старше.
2
- Возьмите меня с собой, - жалобно просил Жан. - Я вам не буду мешать!
- Нет, это неудобно, - с достоинством возразила Лиза. - Мы едем с Ирой. Дикарями...
- И я - дикарями, - сразу согласился, сам не зная на что, Жан.
- Но тебе нельзя, - вспомнила Лиза. - Ты не можешь уезжать от Москвы так далеко. Нужно разрешение. Это же Сочи!
- Да что там такое есть, в вашем Сочи? - вспылил Жан. - Атомные лодки?
- Может, и атомные, - призадумалась Лиза.
Жан вскочил и забегал по комнате. Нет, конечно, она не любит его! Ехать на море и не хотеть, чтобы он был рядом? Какие еще нужны доказательства? Бежать, бежать, уезжать надо! А он-то почти передумал. К тому же его так уговаривали в деканате... На одну секунду он сел на кушетку с ней рядом, но тут же вскочил, гордо вскинул голову и пошел к двери. Подойдя, оглянулся. Лиза как ни в чем не бывало попивала чаек. "Маленькая она. - Жан понял это вдруг очень ясно. - Ребенок... До любви просто не доросла, не умеет еще любить..."
Он вернулся, коснулся тонкими пальцами пепельных пушистых волос.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42