А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Вместе с подоконниками заменили.
— Мне тоже пора домой, — сделал он надлежащий вывод. — У меня глюки. Объявляю мораторий на пьянку. До конца жизни.
— Это не спиртное, — тихо сказал Лоханыч. — Детонация.
Илья уставился на врача, пытаясь понять, о какой детонации идет речь. Конечно, ему доводилось слышать, что реал-тайм разряд может спровоцировать инициацию у других людей с паранормальными способностями, причем люди эти могут быть не знакомы с корректировщиком. Просто рядом оказались, попали в зону захвата. Потому-то такое явление детонацией и назвали. Но Илье говорили, что такое возможно лишь при работе на высшей ступени.
— Нет, — покачал головой Лоханыч. — Детонация бывает всегда и у всех, кто попадает в зону захвата “рута”. Она только полной бывает редко. А неполная, которая сопровождается разного рода психическими расстройствами, — всегда. Тебя Семенов зацепил. Не обращай внимания, к утру пройдет. — Помолчал. — Счастье еще, что Гошке не досталось. А то он бы нам выдал.
Илья удивленно посмотрел на врача.
— Понимаешь, — Лоханыч замялся, — не нравится мне, что он серый туман начал видеть. Это, конечно, может, и метафора, только уж больно характерная.
— Ага, — сообразил Илья, лихорадочно вспоминая, с какого же возраста у него сквозь окружающий мир начали проступать клубы темно-серого тумана.
— Не в том смысле не нравится, что я имею что-то против корректировщиков, — поправился Лоханыч. — Ни в коем случае. Тем более что ступень — заветная Гошкина мечта. У меня, в общем-то, давно уже появилось подозрение, что Гошка корректировщик. Наблюдаются некоторые признаки. Не нравится потому, что Гошка немолодой, и стихийную инициацию переживет вряд ли.
— Да какая же она стихийная? Савельев же на виду…
— Стихийная — это не значит, что мы ее не ждем. Стихийная — это значит преждевременная. Знаешь, почему корректировщики прошлого не умирали? У них не было стихийной инициации. Строго в назначенное время. Когда человек готов не только к входу, но и к выходу из Поля. Под действием стресса в Поле войти легче, но вот выходить просто не хочется. Это и называется стихийной инициацией. — Лоханыч помолчал. — Я пытаюсь хоть как-то Гошку подготовить. И больше всего боюсь, что Поле подкинет очередной сюрприз, а он не выдержит.
Илье удалось выскользнуть из офиса незамеченным. Лоханыч поехал провожать Савельева до дома, Илья видел их чуть впереди. Догонять не стал, хотелось побыть одному.
Погода испортилась. Днем — почти весна, а к ночи разыгралась метель. Наверное, пятнадцать лет назад тоже была метель, ни к селу, ни к городу подумал Илья. В лицо ударил ледяной порыв ветра. Илья накинул капюшон, подумал, что Семенову сейчас хорошо, кто бы там что ни думал. Он в Поле, там не холодно. И он там — всемогущий. Может, потому и не захотел возвращаться, что сравнил свои возможности там и здесь. Интересно, что чувствуют корректировщики, когда их вытаскивают? Илья как-то слышал, что люди, которые пережили клиническую смерть, не очень-то и стремились вернуться в наш грешный мир. И первыми их ощущениями были боль и разочарование.
У Ильи инициации не было, хотя в Поле он выходил. И после первого сознательного выхода в Поле больным себя не почувствовал. А вот разочарование было. И, вполне возможно, теперь оно останется его спутником навсегда. Потому что ничего из того, о чем мечталось и грезилось, ему не удавалось. Другие люди находили свое место, свое призвание, один Илья — вечно в центре событий и вечно в стороне. Оставалось только надеяться, что с появлением Вещего Олега все изменится.
* * *
05 мая 2082 года, вторник
Селенград
— Вот так — встал и ушел, а вся группа за ним?
Филипп Дойчатура, за глаза просто Филька, гневался. Впрочем, гневался весьма культурно и пристойно. Это не означало, впрочем, что распекаемому было легче.
— Встал и ушел. Сказал, что тут на все факультативы времени не хватает, поэтому все, что к учебе отношения не имеет, лично он игнорирует.
— А все остальные? Остальные-то что? Ты ж в группе лидер!
Василий Цыганков, ширококостый брюнет с вислыми плечами, сгорбился и ссутулился перед длинным, но субтильным Филом.
— Лидер, — буркнул Цыганков. — Они лохи все. Если б там пиво халявное обещали, они бы пошли. Или если б Моравлин не выстебывался.
Фил отошел к окну, нервно поправляя алый галстук-селедку. Он любил контраст. Темно-синий, почти фиолетовый костюм, белоснежная сорочка и алый галстук. Все, впрочем, сдержанно и приглушенно, кроме галстука, но галстук узкий. Секретарь академического комитета МолОта должен следить за своим внешним видом.
Моравлин. Фил сообразил, что почти ничего не знает про этого типа, сорвавшего ответственное мероприятие. Кажется, даже не помнит.
— Как он выглядит? — не оборачиваясь, спросил у Цыганкова.
— Чуть пониже меня, белые волосы.
Фил вспомнил. К счастью, натуральных блондинов в Академии были единицы. Этот был еще и “скандинавским” — каким-то обесцвеченным, с прозрачными бровями и ресницами. Незапоминающееся лицо, черты как будто размыты. Захочешь, а не сможешь составить словесный портрет. Фил видел его раз пятнадцать за два года, и все это время не мог отделаться от какой-то порочной антипатии к этому парню. Раздражал жесткий взгляд, бесила подчеркнутая обособленность от группы. Девяносто девять процентов людей перед тем, как что-то сделать, долго выясняют отношение к возможному действию окружающих, готовят их и себя даже к мелкому шагу. Этот все делал молча. Без предисловий и вступительных речей. Потому считался непредсказуемым. И злила его уверенность в своих силах, непонятная убежденность, что вот никому нельзя, а ему можно так — быть непредсказуемым.
— Ты не пробовал с ним договориться?
Цыганков отвел глаза чуть быстрей, чем следовало бы.
— Что? — почти грубо спросил Фил.
— Нет, ничего.
Фил обошел стол, сел напротив Цыганкова. Угнездил локти на столе, молча уперся тяжелым взглядом Цыганкову в центр лба. Тот заерзал на стуле.
— Василий, у соратников секретов быть не должно, — мягко сказал Фил, не отрывая, впрочем, гнетущего взора от Васькиного лба.
Сейчас Цыганкову станет плохо, а потом он впадет в сомнамбулическое состояние: Фил прекрасно знал такое свойство своего взгляда и частенько этим пользовался.
— Да нет, ну это не секрет… не мой секрет.
Ага. Уже интересно. Фил знал, что до прошлого года Цыганков трудился в Службе, но потом вылетел. О Службе никогда и ничего не рассказывал, ссылаясь на подписку о неразглашении. Фила это слегка сердило, потому что соратник норовил одним задом на двух стульях усидеть — и в Партии карьеру сделать, и Службу не обидеть. Так не бывает.
— Вася, — он слегка подался вперед, — ты хоть раз задумывался, что бережешь тайны подлецов?
— Государства, — сподобился возразить Цыганков.
Странно. Обычно на этой стадии человечек уже закатывал глаза под лоб и бесперебойно отвечал на все Филовы вопросы. Цыганков держался. Силен, бродяга…
— Государство — это люди. А люди могут быть подлецами. Так вот, те люди, которые руководят нами сейчас, — подлецы. И только от нас зависит, будем ли мы подчиняться подлецам и дальше.
— Заговор? — понимающе спросил дурак Васька.
— Мы — цивилизованные люди. И пользуемся своими конституционными правами, не более того. Ходил бы чаще на наши семинары, не позорился бы, невежа. Мы ведем свою деятельность в рамках закона, в соответствии с правами и обязанностями. И основную свою задачу видим в том, чтобы раскрыть людям глаза на их подлинное положение. Они не знают и не хотят знать своих прав. Они, которые по праву должны управлять своим государством, бездумно передоверили власть кучке мерзавцев, нагородивших тайн. Ты сам подумай: какие в правовом государстве могут быть тайны? Таят то, что преступно. Так и ты таишь преступное.
— Да какое преступное? Че ты несешь…
— А что ты скрываешь?
— Ничего, — Цыганков даже ухмыльнулся.
— Тогда чего ты боишься Моравлина?
— Я не боюсь, — с трудом, но все же возразил Цыганков.
— А я думаю, что боишься. Но не Моравлина, а Службу, которую он представляет, — блеснул осведомленностью Фил. — Да, да, я знаю, где он работает. И могу себе представить, почему ты боишься проболтаться. Наверное, потому, что ушел ты оттуда не по своей воле. Тебя уволили за доведение до самоубийства некой Тани Гуданцевой. Ведь так? И ты молчишь только потому, что у Службы есть на тебя компромат.
Цыганков ухмылялся:
— Нет у них на меня компромата. Танька выжила, и дело закрыли, там и до суда не дошло. Между прочим, Служба меня и вытащила, они же и доказали, что я не нарушал учетного договора! — Счастливый Васька даже руками развел.
— А кто тебя отмазывал на чемпионате? На этом, и в прошлом году… Насколько мне помнится, там ты кое-кого серьезно покалечил.
Цыганков страдальчески скривился:
— Фил, на меня компромата нету. Если б всех, кто кости на чемпионатах ломает, сажали бы, у нас бы давно Олимпийские Игры запретили. Слушай, дай попить.
Понятно. Раз пить просит, значит, на внушение энергетическую блокаду ставил. Ну что ж, не хочешь по-хорошему, будет по-плохому, решил Фил. Говоришь, компромата на тебя нету? Это мы сейчас проверим… Сходил в заднюю комнату якобы за холодной водичкой. Нет, водичку он тоже принес. Вместе с портативным видаком. Пока Цыганков жадно поглощал жидкость, Фил раскрыл книжку видака, повернул экраном к Цыганкову. Включил воспроизведение.
Через несколько минут Цыганкова трясло, волосы были мокрыми, а потной вонью кабинет забился настолько, что брезгливый Фил вынужденно распахнул окно, не надеясь на кондиционер.
Выждав, чтобы Цыганков услышал и увидел достаточно, Фил выключил видак. Убрал книжку во внутренний карман пиджака.
— Я… я не насиловал ее! Она сама дала! — выкрикнул Цыганков.
Фил развел руками:
— Василий, эта девушка вчера написала заявление. Сдала все анализы и прошла все освидетельствования. А раз ты не отрицаешь, что спал с ней, то тебе не отвертеться.
— Но она сама!
— Не знаю, доводилось ли тебе слышать, что изнасилование — это не обязательно связывать жертву, бить ее? Если она решит, что ты на нее морально давил, — это уже изнасилование. Бывали случаи, что жены законных мужей за решетку отправляли. Так что вполне возможно, что мы с тобой видимся в последний раз. Ты получишь минимум десять лет за изнасилование — девушка несовершеннолетняя. Знаешь, как в тюрьме относятся к насильникам? Они там сами в роли женщин выступают. И отказать не смеют.
Цыганков сидел, закрыв лицо ладонями. Вот то-то же, аукнулась разгульная жизнь, слегка злорадно подумал Фил. Он был скорей ханжой, чем сторонником половой распущенности. Но заговорил очень, очень мягко:
— Василий, я понимаю, ситуации всякие бывают. И девушки — тоже. Захотела за тебя замуж, ты отказал, она взяла и заявление написала. И следователь, к которому она обратилась, — кстати, я его хорошо знаю, от него запись и получил, — тоже все это прекрасно понимает. Но ты знаешь, все мы обязаны блюсти закон и справедливость. Как я могу тебе доверять, как я могу поверить тебе на слово, что ты не совершал столь мерзкого деяния, если ты сам мне не доверяешь?
— Я понял, — глухо сказал Цыганков.
— Вот и хорошо. Я понимаю, ты не хочешь задевать интересы Службы, ты надеешься туда вернуться…
— Не возьмут, — лаконично сказал Цыганков.
— Тем более. Моравлин для меня — проблема. Понимаешь? И не личная, а партийная проблема. И раз уж ты провалил ответственное мероприятие, даю тебе шанс реабилитироваться.
Цыганков долго молчал. В какой-то момент Филу даже показалось, что Цыганков плюнет на последствия и уйдет. Решит добиваться справедливости сам. Но Цыганков остался.
— Хорошо, — буркнул он. — Что тебе нужно?
— Кем Моравлин работает?
— Оперативник. Телепат, память у него фотографическая. При случае может с расшифровкой повозиться. Отец у него в Центральном управлении работает.
— По-онятно… И какие у младшего Моравлина перспективы? После Академии в Московье? Не пошлют же его на Венеру, когда там… неспокойно. Или в Селенграде оставят? На чье место? Вместо Жабина? Или смена самого Савельева?
Цыганков в ответ на все вопросы только качал головой.
— Так что? — с нажимом спросил Фил.
— Он корректировщик.
У Фила чуть челюсть не отвисла.
— Даже так… — пробормотал он.
Раз от раза все чудесатее и чудесатее, ошалело думал он. В Селенграде учится сынок большого человека, а об этом никто и не знает. По крайней мере, в Филовых списках сынков с “волосатыми лапами” он не фигурировал. Мало того, сынок-то этот — корректировщик, а это уже ой, как серьезно…
— Низкая ступень, — отмахнулся Цыганков. — Никому возиться с ним не хочется.
— Странно. Очень странно. Мне раньше казалось, что уж на блокатора-то таких должны натаскивать особенно усердно, — Фил еще раз блеснул осведомленностью.
Цыганков скривился:
— Его в Службе не для этого держат. Для Вещего Олега берегут.
— Чего-чего?!
— Для Вещего Олега. Да шут его знает, как его там на самом деле зовут. Это вроде партийной клички. “Рут”, еще не инициировался, вот-вот должен. Служба его ищет, потому что если он родится без повитухи, Полю — кранты. Людишкам тоже.
— Не понимаю, причем здесь Моравлин.
— Я тоже. Вообще-то это, — Цыганков осклабился, — государственная тайна.
— Это-то я как раз понимаю, — пробормотал Фил, соображая, у кого из московских знакомых можно навести справки по данному вопросу. А справки наводить необходимо, потому что грядущая инициация сопряжена с неизбежными информационными катаклизмами. В гибель человечества Фил не верил, при такой вероятности тому же Моравлину-младшему поручили бы просто пристрелить Вещего. В Службе наивных романтиков нет. Стало быть, не так страшен черт… — Ладно, это нас не касается. Это уже сугубо внутренние дела Службы.
Цыганков вздохнул с облегчением. Боялся, что Фил из него “шпиёна” сделает. Никто не объяснил дураку, что в шпионы берут с IQ раза в два повыше цыганковского.
— Нам надо решать свои проблемы, — продолжал Фил. — А для этого постараться найти общий язык с Моравлиным. В конце концов, не понимаю, что тут за идеологическую войну развели между МолОтом и Службой. И думаю, что Моравлин саботирует наши мероприятия не столько потому, что ему МолОт не нравится, а потому, что он невольно отождествляет МолОт с тобой. Но это решаемо, я с ним сам поговорю.
Цыганков покачал головой:
— Не выйдет.
— Почему?
Цыганков молчал.
— Почему? — повторил Фил.
— Он антикорректоров за километр чует. А все, что связано с антикорректорами, для него… ну, как дьявольский соблазн для святого. Отвергается с гневным презрением.
— Не понимаю тебя.
Цыганков посмотрел ему в глаза:
— Я учился на блокатора, и тоже антикорректоров чую хорошо. Хотя и сам такой.
Фил осел на стул, чувствуя, как по спине, меж лопаток, покатились крупные капли противного пота. Он понял, что сейчас скажет Цыганков.
— Фил, ты антикорректор.
* * *
03 июля 2082 года, пятница
Московье
— Пап.
Ирка возникла в дверях совершенно бесшумно. Моравлин оторвался от компьютера:
— Что?
— Олька замок сломала. Ключ застрял. А родители с братьями на дачу укатили.
— Ладно, сейчас посмотрю.
Моравлин соседскую дочь недолюбливал. Алина, ее мать, как-то пожаловалась его жене Лиде, что девочка — трудная. Причем трудная не в том смысле, какой вкладывают в это слово работники детских комнат в милиции. Скорей всего, девочка была упряма и своевольна. С семейством Моравлиных Оля всегда была вежлива, да и вообще про нее говорили, что девочка очень воспитанная, строгих правил. Вроде бы не за что ее не любить, мало ли что там мать про собственного ребенка думает. И все же Моравлин ее не любил. Радовался, что его собственная дочь, Ирка, с соседкой видится редко для возникновения дружбы: Оля ходила в школу на Гоголевском бульваре, в Старом Центре, а Ирка — здесь, в Дубне. Но, поскольку Моравлин был нормальным человеком, он себя чувствовал виноватым за эту необоснованную неприязнь, а потому никогда не отказывал девочке в помощи. К счастью, помогать ей требовалось редко.
Сейчас она сидела на лестнице, подтянув коленки к подбородку, снизу вверх глядя в лицо Моравлину. Для своих пятнадцати лет выглядела вполне сформировавшейся девушкой, никаких тебе плоскостей или торчащих мослов. А лицо — детское. Наивное, и взгляд доверчивый. Моравлин в очередной раз поразился собственной прихотливой душе — ну что б не умилиться вместо антипатии-то? — и склонился над замочной пластиной. Вздохнул: замок был сломан на удивление качественно. Если его вскрывать сейчас, то надо или сразу ставить новый, или жить с открытой дверью.
— Когда твои родители приезжают? — спросил через плечо.
— Послезавтра.
Моравлин выпрямился, потер нывшую поясницу:
— У нас два дня поживешь. Отец приедет, замок поменяет.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55