А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Он представил себе, как находит ее ослабевшую, отчаявшуюся в своей темнице, как он является в качестве освободителя и заключает ее в объятья.
Том открыл каменную дверь и вошел. Но это не была тюремная камера. Здесь было что-то другое. Прямо перед собой он увидел гору серого порошка. «Порох!» — мелькнуло у него в голове. Для проверки он вынес немного порошка в коридор и поднес к нему зажигалку. Пламя вспыхнуло и тут же погасло, рассыпавшись множеством огненных искорок. Значит, действительно порох. В одном углу комнаты стояли несколько железных ящичков с порохом, из которых торчали длинные фитили — готовые мины.
Он заставил своего слугу взять один ящичек. Так он чувствовал себя увереннее. В случае опасности или необходимости он подожжет фитиль и...
Затем они оба снова вышли в коридор. Том не знал дороги. Кроме того, он плохо ориентировался в темноте. Да и спутник задерживал его из-за своей хромоты. Он понял, что заблудился, когда снова оказался на террасе над каньоном. Солнце ослепило их.
— Солнечный дух стоит на одной ноге, — прошептал Гурмалулу. — А другая его нога зажата между небом и землей на горизонте. Как же он поднимается так высоко на одной ноге?
Они потеряли много времени. Но сейчас уже знали, куда им идти. Судьба словно нарочно привела их туда, куда было надо. Рядом находилось хранилище опалов. Том, не раздумывая, вошел в туннель. Замешкался он только в том месте, где плита ушла у него из-под ног, когда он преследовал чернокожих. Он осмотрел ее. Сейчас он увидел, что она отличается от других. Заметил пустые щели между ней и другими плитами. Том остановился и надавил на нее рукой. Ничего. И все же он не решился пройти по ней, а заставил пройти первым Гурмалулу. Только после этого он перепрыгнул через нее и двинулся дальше.
Вот и сокровищница!
Том остановился, потрясенный. Эта дверь не походила на другие. На ней не было ни засова, ни замка, никакого приспособления, которое позволяло бы открыть дверь снаружи. Похоже, что механизм, приводивший ее в движение, находился с другой стороны. Неужели придется отказаться от цели, когда она так близка? Отказаться от того, что стало смыслом его жизни, единственной его надеждой на спокойную и богатую жизнь? И на честную жизнь! Богатство, черные опалы! Конечно же, нет! Ради чего тогда он тащил столько пороха?
Том взял у своего помощника ящичек, поставил его возле двери, протянул фитиль по полу. Поглощенный этим занятием, он не заметил черного фараона, который, ступая словно кошка, появился у него за спиной и поднял свое копье, целясь ему в спину, точно между лопаток. Здесь, может быть, и пришел бы конец всем его авантюрам, если бы случайно не прилетел и попугай. Откуда могла знать неразумная птица, когда надо кричать и когда молчать? Она делала то, чему Эхнатон научил ее еще тогда, когда в их жизни не было такого хаоса и беспорядка.
Увидев чужих людей в присутствии своего хозяина, Кенатон прокричал сиплым голосом:
— Входит божественный фараон, сын...
Том Риджер молниеносно обернулся, выхватил пистолет и выстрелил. Как обычно, он не попал. Но прежде, чем он успел во второй раз спустить курок, Эхнатон исчез в боковом коридоре. Полицейский бросился за ним, но того и след простыл. Том добежал до конца коридора. И остановился. Он оказался в тупике. Дорогу ему преграждала каменная стена.
Что это за лабиринт, в который он попал? Где сейчас подстерегает его сумасшедший дикарь?
Он вернулся назад. Надо спешить. Опасность нависла над ними. А ему не хотелось бежать с пустыми руками, хотя разум и подсказывал ему, что сейчас нужно спасаться, а потом вернуться снова с большим отрядом верных ребят, очистить подземелье от этого сброда и забрать все, а не только то, что можно унести с собой. Так подсказывал ему рассудок. Но чувство затуманивало разум. Он не мог уйти просто так. Он откроет склад, набьет карманы опалами и будет прокладывать себе путь среди врагов пулями.
Гурмалулу ждал его в коридоре. Он стоял, безучастно глядя перед собой, безвольный, отупевший.
Том грубо встряхнул его и потащил к сокровищнице. Там он дал ему зажигалку.
— Слушай! — сказал он ему. — По моему приказу зажжешь конец фитиля! И побежишь ко мне!
Гурмалулу послушно склонился над смертоносным зарядом, сжав в дрожащей руке горящую зажигалку, а Том Риджер отбежал дальше по коридору, готовый преградить путь дикарям, если они попытаются напасть на них. Он обернулся и крикнул:
— Зажигай!
Гурмалулу поднес огненный язычок к фитилю, который моментально вспыхнул и зашипел. Искрящийся огонек быстро побежал к «мине».
— Беги! — крикнул Том.
В то же мгновение перед ним с грохотом опустилась каменная плита, перегородившая коридор и отделившая его от слуги и от сокровищ.
Том взвыл от ярости, начал колотить по ней кулаками, попытался приподнять ее копьем, которое бросил, убегая, фараон.
Но все было напрасно!
А в это время
Крум Димов лежал со связанными руками и ногами на ворохе белого сена в тесном подземелье. Эхнатон знал, что этот пленник был самым сильным его доводом, при помощи которого он мог привлечь на свою сторону Марию. И в то же время фараон боялся его физической силы.
Попав в безвыходное положение, оказавшись в такой темноте, что взгляд его напрасно пытался различить хоть что-нибудь, несчастному не оставалось ничего иного, кроме как думать. Какое сейчас время суток — день или ночь? Он засыпал, просыпался и вновь начинал обдумывать возможные способы спасения. И все не мог ни на чем остановиться, не мог придумать план, пусть даже трудновыполнимый.
Он старался представить себе, насколько это было возможно, расположение этого странного города. Мысленно он вновь и вновь проходил весь путь от колодца со змеями до своей камеры, вспоминал направление туннеля, его повороты, ступени, по которым он поднимался и спускался. Если бы ему только удалось спасти Марию, он смог бы снова вернуться к тому месту. А как выбраться из глубокого колодца, это они решат уже на месте. Пока он висел над скопищем змей, он заметил в скале какие-то отверстия, которые шли до самого верха.
Затем мысли его возвращались снова к первому вопросу: как освободиться от веревок, как выбраться из камеры? Почему только в романах герою всегда удается разрезать веревку либо острым камнем, либо забытым случайно ножом, либо пережечь ее на огне или с помощью лазерного луча. А у него сейчас, впервые в жизни попавшего в подобное положение, не было под рукой ничего подходящего.
И от такой безысходности мысль его снова возвращалась к колодцу, к лестнице, которую он будет делать, когда взберется наверх, на вершину скалистой горы? Как спустится вниз по отвесным скалам? И если спустится, что встретит его там?
Он привык больше рассуждать, нежели действовать. Если бы с ним была Мария, она бы сказала: «Там будем думать!» Она всегда была человеком действия. И сейчас без нее он чувствовал себя неуверенно, не зная, что предпринять.
А что, если там их будут подстерегать уцелевшие от минувших эпох чудовища, как в «Затерянном мире» Конан Дойля? Он своими глазами видел огромного кенгуру, другие видели гигантских эму, третьи — гигантскую ящерицу. А кто знает, какие еще ужасы ждут их? Подсознательно, под влиянием газетных сенсаций, он не исключал возможности, что существует вероятность встретить животных гигантов, последние остатки минувших эпох. Он читал статьи всемирно известных ученых, которые доказывали, что может существовать кенгуру исключительно больших размеров. В качестве доказательства приводились примеры крупных кенгуру с островов Торресова пролива. А согласно теории, на материках следует ожидать более крупных животных, нежели на островах. Он знал об истребленной птице «моа» в Новой Зеландии, которая была ростом в три с половиной метра, а также о мадагаскарской пятиметровой «воромпатре», жившей несколько веков назад. Раз на «континенте-музее» Австралии уцелели древнейшие млекопитающие, почему бы здесь не встречаться и некоторым гигантским животным и птицам? Скажем, какому-нибудь тиранозавру, какой-нибудь «диатриме» — огромной хищной птице с клювом-гильотиной!
Внезапно Крум закусил губу. Как это он поддался иллюзиям, забыл о законах физики, как мог пренебречь логикой? Ладно, видел он гигантского кенгуру ростом с трехэтажный дом! При таком росте животное должно было весить несколько десятков тонн, столько же, сколько дюжина слонов, сколько крупный кит. А прыжки его достигали двадцати метров в высоту и ста в длину. Возможно ли такое? Слышал ли он о чем-нибудь подобном — чтобы слон, или гиппопотам, или носорог перепрыгивали через препятствия, как это делают кони? Может ли животное, в десять раз тяжелее их, прыгнуть в высоту на два своих роста? Какими же должны быть в таком случае его кости, сухожилия, мускулы? Он слышал, что сухопутное животное весом с кита не смогло бы передвигаться по суше, оно было бы раздавлено собственной тяжестью. Согласно законам природы, подобные кенгуру вообще не могут существовать. И еще кое-что. Все пропорции гигантского кенгуру отвечали пропорциям строения обыкновенного его собрата — изящного, грациозного, приспособленного к определенному образу жизни. Таким же было и соотношение между ростом обыкновенного кенгуру и его прыжками. А согласно биологическим законам, чем крупнее животное, тем оно массивнее, грубее, неповоротливее.
Создавалось впечатление, что он видел обыкновенного кенгуру, но как бы через увеличительное стекло. Да и все другие рассказы описывали гигантов похожими на их обыкновенных собратьев: эму, зайцев, ящериц, только увеличенными во много раз.
Что могло бы вызвать этот оптический обман? То же самое, что позволяет видеть в мертвой пустыне цветущие оазисы, что дает пищу легендам о Летучем голландце — рефракция, или мираж, фата моргана, демон пустыни.
И вне какой-либо связи с этим открытием, одновременно с ним, в сознании его родилось другое решение. Словно мозг его внезапно прояснился и решал сейчас одну задачу за другой, как на экзамене. Охранники его были аборигенами. А ведь он — психолог, знакомый в основных чертах с психикой первобытных людей, с ее детской наивностью и в то же время со всеми ее сложнейшими проявлениями, которые отличают человека от животного.
Дворец, бесспорно, был египетским. Египетскими были и одежда и оружие черных воинов. Однако рубцы на груди и отсутствие резца в нижней челюсти недвусмысленно выдавали обычаи австралийских туземцев. Таких обычаев, насколько помнил Крум, в Египте не существовало.
Ему надо обращаться с ними, как с настоящими аборигенами, необходимо применить то, что он знал о них...
И прежде чем он успел составить в уме план, послышался звук открываемой двери, пламя факела разогнало мрак, и он увидел вошедшего Эхенуфера, начальника стражи. Но и тот был с выбитым зубом и с татуировкой на груди. Значит, можно попробовать поговорить с ним...
— Эхенуфер! — сказал он, пристально всматриваясь в него. — Узнаешь ли ты меня? Знаешь ли ты, кто я такой?
Чернокожий даже не взглянул на него. Он подошел к Круму, перевернул его на спину, проверил, крепко ли связаны его руки. Тогда Крум прокричал:
— Сын мой! Неужели ты не узнал духа своего отца?
Эхенуфер вздрогнул, однако сумел овладеть собой и снова ничего не ответил. Крум заметил, что он затронул какую-то струну. Такой номер не прошел бы с чернокожими, которые чаще входят в контакт с цивилизацией. Но этот не знал белых. Поэтому Крум быстро продолжал, не давая ему времени опомниться:
— Ты ведь знаешь, что духи умерших — белые. Я буду белым до тех пор, пока не вернусь в камень, в котором обитал. Тогда я буду ждать, пока мимо не пройдет беременная женщина, чтобы вселиться в ребенка, которого она родит. И после этого я снова стану черным, храбрым черным охотником.
Эхенуфер невольно промолвил:
— Так, так! Белые — духи!..
Но он вовремя опомнился и замолк на полуслове.
Крум поспешил добавить:
— Каким храбрым воином был ты, Эхенуфер!
— Какой же я Эхенуфер! Я — Баданга!

Крум проговорил, притворяясь пристыженным:
— Как я мог забыть! Но ведь ты знаешь, что, когда черный, живой человек, становится белым, он начинает забывать.
Эхенуфер — имя египетское, а Баданга — австралийское.
— Да, да! — подтвердил Эхенуфер. — Тогда человек становится глупым. Поэтому белые не могут читать следы, не помнят тотемов.
Крум продолжал:
— Каким выносливым юношей был ты во время испытания, полностью готовым к тому, чтобы стать мужчиной. Никто другой не мог так долго пробыть один в пустыне, как ты, голодный, мучимый жаждой.
Он увлекся, увидев, что Эхенуфер то ли не замечает его ошибок, то ли, если и замечает, не обращает на них внимания, как не обращают внимания на ошибки детей. А ведь белые духи — те же дети.
— Перед тем, — продолжал Крум — все мы, взрослые мужчины, показывали зам свое мужество. Царапали себя ногтями до крови, каменными ножами резали себе грудь. Я тогда танцевал на огне, подпрыгивая на углях и не чувствуя боли. Потом я спрыгнул с эвкалипта в самый колючий кустарник. И когда наконец выбрался оттуда, весь в крови, вырезал у вас на груди племенные знаки.
Эхенуфер слушал его снисходительно — вежливо. Действительно, насколько поглупел его отец, став белым духом! Все перепутал. Не он танцевал тогда на огне, а Наниджава; и не он резал ножом их груди, а Наниджава. Но он не стал возражать, чтобы не огорчать его. Отца, даже если он стал белым духом, не перебивают.
А Крум все говорил и говорил, не останавливаясь. Он знал, что останавливаться нельзя, чтобы не прекратилось воздействие внушения.
— Героем ты был, Баданга! Не издав ни звука, выковырнул ножом свой зуб. И стал настоящим мужчиной!
Эхенуфер невольно подбоченился и усмехнулся, показывая выбитый зуб, свидетельство мужской твердости.
— Ты ведь знаешь, — продолжал Крум, приступая наконец после долгой подготовки к своей цели. — Что приснится, то и сбудется!
— Верно! — подтвердил его мнимый сын. — Мне снилось, что ты жив.
— Вот видишь! И вот я перед тобой! А мне снилось, что я лежу связанный. А душа моя хочет вернуться в Бибулмун — Страну материнской груди, где зарыты чуринги племени, где обитают души тотемов. Потому что вдали от Бибул-муна ее ждет вечное одиночество среди злых, враждебных духов. Снилось мне, что сын мой, Баданга, освобождает меня и позволяет вернуться в страну тотемов.
Эхенуфер смотрел на него, смущенный и нерешительный.
— Чего ты еще ждешь! — подстегнул его Крум. — Почему не развяжешь отца своего, чтобы его душа вернулась успокоенная в Бибулмун? Или хочешь, чтобы я тебя мучил во сне всю твою жизнь?
Словно очнувшись ото сна, чернокожий наклонился и дрожащими руками развязал тугие узлы. Снял веревки и помог Круму встать.
— Выведи меня наружу, сын мой! — произнес Крум. — Покажи мне дорогу в Бибулмун, чтобы я не мучил тебя во сне!
Эхенуфер открыл дверь и послушно повел его по коридору, освещая путь догорающим фжелом.
— Сейчас мы пойдем к белой женщине! — приказал ему Крум.
Чернокожий отпрянул в сторону.
— Нельзя! Фараон лишит меня блаженства!
— Ты должен слушаться своего отца! Отведи меня к Нефертити!
— Нет, нет! Фараон лишит меня...
— Черт бы его побрал, твоего фараона! — взорвался Крум. — О каком блаженстве ты бредишь?
— Он дает нам божественное питье, которое пьют только «ир-мунен», боги с головами животных. Поэтому они бессмертны и всемогущи.
— А что это за питье?
— Божественное! Выпив его, человек может летать, становится легче духа. И ему становится хорошо-хорошо! Ничего не болит, ничто не мучит его. Он путешествует по стране блаженства, куда отправляются наши души после смерти, только если мы слушаемся фараона. Неповиновение грозит гибелью тела и души, утратой блаженства.
Крум быстро соображал. Чем мог подчинить их себе этот черный маньяк? Может, морфием? Или опиумом? Опиум добывать легче.
— Я — дух! — настойчиво повторил он. — Сильнее вашего фараона. Я — волшебник. Я все могу. Могу выпустить из него кровь, и он будет думать, что с ним все в порядке, хотя и будет обречен на быструю смерть.
«Не перебарщиваю ли я?» — мелькнуло у него в голове.
Но нет. По понятиям аборигенов, он не преувеличивал. Эхенуфер смотрел на него доверчиво, без тени подозрения. Потому что он знал и это, знал, что существуют такие всесильные волшебники. Одним взглядом они могут лишить тебя сознания. Он затрепетал. Что из того, что Крум был ему «отцом»? Колдун, даже если он отец, требует послушания.
— Веди меня к белой женщине! — приказал Крум. И несчастный, посерев от страха, пошел впереди. Вдруг в темноте впереди раздался голос:
— Ни шагу вперед! Буду стрелять!
Еще не видя того, кто кричал, Крум узнал его по голосу.
— Буду стрелять! — повторил Том Риджер.
Не отвечая, Крум прижался к стене и погасил факел. Он лихорадочно думал, что же ему делать.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24