А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Ведь он сам был скорее обездоленным, во всяком случае, по части денег. Харрис твердил, что с такими запросами, как у хозяина, надо самостоятельно чеканить золотую монету. Иногда ей казалось, что дворецкий недолюбливает хозяина. Этому не приходилось удивляться, ведь он много лет был слугой отца госпожи, начав с теперешней должности Каргилла – третьего лакея. С другой стороны, Харрис тоже отлично знал, в чем состоит его интерес, и проявлял осторожность на каждом шагу.
После обеда Аннабелла, как правило, ложилась отдохнуть на своем диванчике. На сей раз она, воспользовавшись ситуацией, попросила у Уотфорд разрешения сходить в галерею за книжками, на что та ответила добродушным согласием. На глазах у девочки Фейл и Каргилл ставили огромные чаны с кипятком у дубовой двери, откуда их забирал Константин, чтобы утащить в таинственные глубины Старой усадьбы.
После шестого путешествия с чанами Фейл спросил у Константина:
– Ну, как, хватит?
– Хватит, – кивнул негр.
Когда слуги в зеленых ливреях и шелковых чулках возвратились в Дом, Константин подхватил два из оставшихся четырех чанов и, толкнув дверь задом, миновал ее, после чего хотел лягнуть ее каблуком – он всегда захлопывал дверь таким способом. Аннабелла ждала, что дверь, как всегда, беззвучно затворится, но этого не произошло. Соскочив с подоконника, девочка пробежала по галерее и оказалась у открытой двери. Она никогда прежде не видела ее открытой даже на треть, как сейчас. Дрожа от собственной дерзости, она просунула головку в щель. Перед ней раскинулся сказочный дворец. С потолка свисали бесчисленные хрустальные люстры – не четыре штуки, как в холле Дома, а восемь, нет, двенадцать, нет… Она сбилась со счета. Стена справа была очень красочной: ее до самого потолка покрывали огромные портреты в золоченых рамах. Ковер здесь был ярко-красный, а не выцветший, как в галерее.
За имевшиеся в ее распоряжении считанные секунды она рассмотрела спину Константина, а потом, в тот самый момент, когда слуга исчез из виду, до нее донесся отцовский смех. Смех был ласковый, счастливый. Отец всегда так смеялся, когда пребывал в хорошем настроении; видимо, с ним был кто-то из друзей, возможно, мистер Розиер. Отец уже знакомил ее с Розиером; если ей доведется увидеть его сегодня, она спросит, почему люди в его деревне голодают. Голодать не должен никто; если Розиер не может накормить своих людей, это сделает ее отец. Ведь сколько еды хранится в подвалах дома: многочисленные туши, свиные окорока, сотни яиц, многие галлоны молока! Она полагала, что причиной такого положения является исключительно отцовская неосведомленность. Как только он узнает, что рядом есть голодные, он их немедленно накормит. Отец так добр!
Она не заметила, как переступила порог; спохватилась лишь тогда, когда неподалеку раздались мягкие шаги Константина. Инстинкт приказал ей: «Прячься!» Аннабелла шмыгнула в ближайшую дверь. Она не затворила ее и увидела в щелку, как Константин забрал из галереи последние два чана. Потом она оглядела комнату, в которой очутилась. Ее ждало разочарование: вся мебель оказалась накрытой покрывалами от пыли. Зато стены и здесь были увешаны картинами; стена напротив огромного камина была ярко освещена солнцем, и люди на портретах показались Аннабелле живыми. Она медленно приблизилась к ним, задрала голову и разинула от удивления рот, что было вопиющим нарушением этикета. На одной из картин были изображены женщины и один мужчина; женщины были совсем не такими, к каким она привыкла, не говоря уже о мужчине: этого волосатого, страшноватого субъекта никак нельзя было назвать джентльменом, однако женщины вокруг него пили и плясали. На них не было одежды.
Никогда прежде она не видела иных частей человеческого тела, кроме лица, рук и ног. Даже собственного тела ей не доводилось видеть, потому что Уотфорд, сняв с нее платьице и верхнюю юбку, надевала ей на глаза повязку и только потом снимала остальное, а утром тоже надевала повязку, прежде чем снять ночную сорочку. Старая Элис показала Уотфорд, как это делается. Девочка уже не помнила, с какого возраста стала одеваться и раздеваться таким образом, но запомнила, как старуха давала урок новой няньке. Столь же сложно было обставлено купание. Часть ее естества протестовала против ослепления, предшествовавшего раздеванию перед омовениями, при пробуждении и отходе ко сну, однако она не осмеливалась возражать вслух, потому что такой бунт казался ей грехом – непонятно против чего. Пока что она не разобралась во всем этом толком. Чувство греха лежало на ней тяжелым грузом и пугало среди ночи, когда она, запуская порой руки под рубашку, проводила вдоль своего живота и трогала место, откуда растут ноги.
Как завороженная, она двинулась вдоль стены, пока не замерла перед картиной, на которой были изображены девочка, стоящая на коленях, и женщина, закатывающая рукава. Обе фигуры были на картине второстепенными, но внимание Аннабеллы оказалось приковано именно к ним, потому что она увидела в девочке себя, а закатывание рукавов расценила как готовящееся наказание за грехи. Девочку ждала порка – за то, наверное, что она, подобно Аннабелле, смотрела на женщину в центре картины. Женщина растянулась на белом ложе; у ее ног была изображена собачонка. На этой женщине тоже не было одежды, однако по ее облику нельзя было заключить, что она боится греха: напротив, она выглядела совершенно счастливой. Аннабелла подошла к картине вплотную и прочла на табличке: «Венера из Урбино». Кто такая Венера? Видимо, так зовут даму без одежды. А Тициан? Она двинулась дальше. Под другими картинами тоже значилось «Тициан», и она смекнула, что так звали человека, изобразившего всех этих дам. Видимо, он был великим грешником, подобно некоторым персонажам Библии.
Выйдя на середину комнаты, она осмотрелась. Здесь было не так просторно, как в гостиной Дома, однако почему-то приятнее, теплее, хотя стены вокруг окон и камина были сложены из грубого камня. Непонятно, почему накидки закрывают мебель, а не картины? Она полагала, что должно быть наоборот, и пребывала в недоумении.
Потом до нее снова долетел приглушенный отцовский смех, заставивший ее медленно двинуться обратно в холл. Здесь тоже висели картины, но на них были изображены сплошь люди в синих и красных мантиях, вросшие в кресла. Только на одной картине изображалась битва всадников, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что всадники преследуют дам, на сей раз одетых.
Она уже порядком продвинулась по холлу, когда вспомнила, что ей запрещено здесь находиться. Мать предостерегала ее: никогда не заходи за дубовую дверь! «Аннабелла, – говорила она, – тебе туда нельзя. Слушай меня: не смей заходить в папин дом никогда!» Девочка ответила: «Хорошо, мама. – Но смело добавила: – Но если папа сам меня туда приведет, то это не будет непослушанием?» Глядя в сторону, мать ответила: «Папа тебя туда не приведет. Тот дом принадлежит взрослым людям: папе и его друзьям. Он придерживается того же мнения, что и я: ему нежелательно, чтобы ты бывала в его личных покоях. И вообще, – сказал она напоследок, – разве тебе не хватает папы здесь?»
В том-то и дело, что ей его не хватало! Сейчас инстинкт предостерегал ее, что отец будет недоволен ее появлением в то время, когда он развлекает друзей.
Она уже собиралась броситься назад, к дубовой двери, чтобы благополучно просочиться в галерею, но тут заметила Константина. Он нес поднос со столовым серебром; стоит ему хотя бы чуть-чуть повернуть голову – и он ее увидит. Она не поняла, в каком направлении он шагает – к ней или от нее, но в ужасе шарахнулась к двери слева и, забившись в нишу, замерла. Ее рука сама по себе легла на дверную ручку и медленно повернула ее. В следующую секунду она очутилась внутри и опять широко разинула рот.
Она попала в спальню, восхитительную спальню – видимо, отцовскую. В центре стояла кровать под балдахином с задернутыми голубыми шелковыми занавесочками. Ковер на полу тоже был голубой, а мебель позолоченная, с розовой обивкой. Красота была неописуемая. Разве отец запретит ей любоваться такой красивой спальней?
Приблизившись к кровати, она увидела рядом на полу большую белую простыню, на ней стояла ванна из фарфора. Она тоже была накрыта простыней, через которую медленно поднимался пар. Только сейчас она осознала то, что следовало бы осознать с самого начала: все окна в спальне были задернуты шторами, и свет давали два хрустальных канделябра, в каждом из которых горело не менее двадцати свечей; канделябры стояли на столиках по обеим сторонам от изголовья кровати. Получалось, что и отец принимает ванну в потемках, хотя и не в таких кромешных, как она. Не исключено, однако, что Константин гасит все свечи, прежде чем отец начнет разоблачаться. У нее душа ушла в пятки. Скорее прочь! Если отец, вознамерившись принять ванну, застанет ее у себя в спальне, он сильно рассердится.
Потом в дверь справа от кровати проник голос отца, его смех. Аннабелла настолько поспешно обернулась, что оступилась и едва не плюхнулась в ванну. Она как раз собиралась подняться с колен, когда дверь отворилась. Уподобившись испуганной букашке, она на четвереньках преодолела расстояние между кроватью и ширмой в углу. Оказавшись в безопасности, она немного полежала лицом вниз, зажимая уши.
Ее заставили убрать ладони от ушей не сами звуки торопливых шагов, а дрожание пола, от которого завибрировала и она. Она медленно приподняла голову. Сквозь ширму просачивался свет. Вспомнив подзорную трубу, которой она воспользовалась утром, девочка прильнула к двум удобным дырочкам в ткани и стала свидетельницей весьма необычной сцены. Отец, облаченный в длинный голубой халат со стоячим воротником, преследовал какую-то даму. Он по-прежнему опирался на трость и прихрамывал, но некоторые участки преодолевал бегом. То была знакомая Аннабелле игра в салки, только всякий раз, когда отцу удавалось осалить даму, он лишал ее какого-нибудь предмета туалета, а взамен награждал клубничиной. Наконец на ней не осталось ничего, кроме корсета.
Дама стояла спиной к ширме, загораживая свет. Теперь девочка не видела, что происходит в спальне, и полагалась на слух. Дама негромко смеялась, а отец что-то говорил ей. То были странные слова, неслыханные прежде и оттого непонятные. Потом диспозиция изменилась, и Аннабелла снова увидела даму. Та была очень похожа на героинь картин в комнате рядом с холлом, только моложе.
Она не могла оторвать от женщины взгляд; так продолжалось до тех пор, пока отец не сбросил халат и, взяв даму на руки, не посадил ее в ванну.
Вид голых отцовских ног и ягодиц заставил ребенка содрогнуться всем телом и снова прижаться лицом к полу, прикрыв рукой рот, чтобы не закричать.
Отец – нечестивец, его место в аду; каждый, кто смотрит на собственное тело, угодит в ад – сколько раз она слышала это от старой Элис! Ее мутило от страха – за отца и перед ним. От страха она вспотела. Сейчас у нее будет нервный обморок, как однажды у матери. Ей очень захотелось к маме: ее вот-вот вырвет! К счастью, она не так уж много съела за обедом: две трети поданного ей она завернула в салфетки, чтобы отнести детям. Дети! Должно быть, они уже ждут ее и считают, что она не собирается выполнять обещание. Мать крепко вбила ей в голову, что никогда нельзя давать обещаний, если не собираешься их выполнять. А ее сейчас стошнит!
Ее рот наполнился полупереваренной пищей, которая спустя мгновение потекла между пальцев. Она беспомощно вцепилась свободной рукой в стойку ширмы и опрокинула ее. Ее взору предстали возившиеся на кровати отец и его дама. Их руки и ноги были еще переплетены, но они уже в ужасе обернулись на нее, словно увидели дьявола во плоти.
Она потеряла сознание, но прежде испустила такой пронзительный крик, что не только сотрясла всю Старую усадьбу, но напугала сам Дом, заставив его обитателей носиться как угорелых.
Ее привели в себя испуганные причитания Константина. Она приподняла тяжелые веки и взглянула на него и на огорченную женскую физиономию. Это была отцовская дама, которая повторяла, как заведенная:
– Господи, Господи!
Аннабелла сообразила, что это вряд ли отпетая нечестивица, если помнит о необходимости молитвы. Потом до нее опять донеслись всхлипывания Константина. Приподняв голову, она увидела, как отец колотит прижавшегося к стене негра. Когда провинившийся сполз на пол, отец сорвал со стены какой-то предмет и продолжил экзекуцию с его помощью…
Она снова пришла в себя уже в собственной постели. Рядом с ней сидел отец. Его лицо не было сердитым, но голос был торопливым и взволнованным. Она попыталась вспомнить увиденное, но у нее ничего не вышло, и она решила, что ей приснился сон, из тех, что покидают тебя, стоит открыть глаза. Отец немедленно подтвердил эту догадку. Он погладил ее по головке, убрал волосы со лба и сказал:
– Тебе приснился нехороший сон. За обедом ты переела, и тебя стошнило. Это был всего лишь сон, Аннабелла.
– Да, папа. – Голос ее звучал слабо, она сама с трудом его расслышала.
– Твоя мама очень рассердится на меня, когда вернется. Она решит, что стоит оставить тебя хотя бы на день, как ты заболеваешь. Она обвинит во всем меня.
Она не стала отвечать «да, папа» или «нет, не обвинит», а просто пристально посмотрела на него.
На нем по-прежнему был тот самый голубой халат. Она подумала, что он, наверное, натянул его прямо на голое тело, а потом выругала себя за неподобающие мысли. Если она станет вспоминать увиденное, то вынуждена будет считать своего отца нечестивцем, хотя он таковым не является. Она вглядывалась в его лицо, любовалась всклокоченными волосами – именно таким она видела его на кровати; светло-серые глаза, длинный прямой нос, большой рот с полными блестящими губами, которые он то и дело облизывает… До чего красив ее отец! Ей нравилось на него смотреть. Такой не может быть нечестивцем. Однако он именно им и был. Она прекрасно это знала.
– Тебе приснился страшный сон, ведь правда, Аннабелла?
Она выдержала взгляд его серых глаз и ответила:
– Да, папа.
– И ты ничего не расскажешь маме?
Снова прошло немало времени, прежде чем она ответила:
– Нет, папа.
– Знаешь, что я собираюсь подарить тебе на день рождения?
– Нет, папа.
– Пони.
– Спасибо папа.
– Ты рада?
Она не испытала радости, так как боялась лошадей и даже пони. Мать знала об этом ее страхе и объясняла, что она еще слишком мала, чтобы иметь животное, но отец со смехом отвечал, что любому ребенку понравится ездить верхом. Сейчас отец отвлекал ее болтовней о пони, чтобы она забыла, что видела у него в спальне чужую женщину. Он обманывает ее, говоря, что все это ей приснилось. Отец – нечестивец, но как же ей хотелось, чтобы он им не был! Немудрено, ведь она его любит.
Он наклонился к ней, ласково поцеловал и спросил:
– Ты меня любишь, Аннабелла?
Она без колебаний ответила:
– Да, папа.
Он погладил ее по щеке и хрипло произнес:
– Вот и люби. И никогда не переставай любить. Желая изгнать из памяти случившееся за последний час, она с жаром произнесла:
– Не перестану, папа, никогда не перестану!
Но уже в следующую минуту любовь пропала, потому что из соседней комнаты раздались звук пощечины и плач Уотфорд. Далее последовал удар, видимо, уже кулаком, и тихий, больше похожий на шепот голос отца, который Аннабелла уловила своим тонким слухом:
– Ей приснился дурной сон! Запомни, дурной сон. Если твоя госпожа прослышит об этом хотя бы краем уха, я вышвырну тебя отсюда и позабочусь, чтобы в шести окрестных графствах тебе не нашлось работы. Понятно?
Рыдания заглушили ответ несчастной няньки. Потом дверь захлопнулась.
Поднявшись с кровати и поставив ноги на скамеечку, Аннабелла почувствовала головокружение и еще некоторое время посидела, прежде чем встать на пол.
В своей гостиной она застала Уотфорд: та сидела, уронив голову на стол; ее плечи сотрясались от рыданий. Когда девочка прикоснулась к ее плечу, Уотфорд вздрогнула, вскочила и, утирая слезы, запричитала:
– Ложитесь, мисс, ложитесь! Нельзя, нельзя!..
– Все в порядке, Уотфорд. Сядьте, прошу вас, и, пожалуйста, не плачьте!
Уотфорд подчинилась и, подперев пылающую щеку рукой, стала раскачиваться, повторяя:
– О, мисс, зачем вы… – И опять уронила голову. Но она мигом умолкла, когда ребенок убедительно проговорил:
– Я уснула, и мне приснился дурной сон. Вот и все, Уотфорд.
Услышав эти слова, Уотфорд снова уперлась лбом в стол и зарыдала еще пуще. Аннабелле ничего не оставалось, кроме как стоять над ней и гладить по плечу. Ей очень хотелось обнять ее и утешить, но она догадывалась, что мать не одобрила бы этого порыва.
При следующих словах подопечной Уотфорд встрепенулась.
– Отец – нечестивый человек.
– О, нет, нет, мисс! – Уотфорд поймала ее за обе руки и тряхнула.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41