А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Может быть, другим маркиза Сэндхерст казалась некрасивой и резкой леди, но не Корту – для него она была ангелом-хранителем, восхитительно рыжеволосым и большеротым.
– Спасибо, мам! – с чувством сказал Сэнди, и его мягкие черты осветились улыбкой, перед которой невозможно было устоять. – Может быть, ты пошлешь кого-нибудь к Уорбекам? Напиши, что ты пригласила Корта остаться у нас на ночь.
– Ха! – воскликнула леди Гарриэт и, продолжая сжимать нос Корта, повлекла его в громадную кухню. Неразлучные друзья не замедлили последовать за ними. – За одну ночь разбитые губы не заживают. Но оставить Кортни на ночь я могу, и у вас, безобразники вы эдакие, будет время придумать правдоподобную историю для лорда Уорбека.
– Ты самая-самая лучшая мама на всем свете! – торжественно провозгласил Сэнди. – А чем это так вкусно пахнет? Пари держу, повариха только что пекла булочки! Я как раз люблю свеженькие, горяченькие, прямо из духовки. Мам, ты не дашь нам по од… по две?
– Я могу дать вам даже по десять, если хотите, – с иронической усмешкой предложила леди Гарриэт. – Тогда руки у вас будут заняты, и дальнейших неприятностей сегодня не последует.
Некоторое время она занималась новоявленным борцом за справедливость, потом усадила всех троих за большой кухонный стол и поставила перед ними целое блюдо свежих булочек, миску клубники и кувшинчик взбитых сливок. Подкрепляясь, мальчики то и дело обменивались торжествующими взглядами. Сэнди давно уже заслужил у друзей славу дипломата.
Когда булочек на блюде значительно поубавилось, ''И клубника и сливки исчезли, троица направилась в свою штаб-квартиру на сеновале. Зарывшись в благоухающее сено, скрытые от посторонних взглядов, они держали совет.
– Чт-то ты скажешь отцу, К-корт? – первым делом спросил Тоби, озабоченно хмурясь.
– Что-нибудь придумаю, – беспечно откликнулся тот.
Сэнди задумчиво жевал сухую травинку.
– Вот что, – наконец важно изрек он, – скажи-ка ты ему, что полез на дерево снимать котенка. Ветка под тобой сломалась, ты упал и разбил губу.
– Вот эт-то сочинил так сочинил! – крикнул Тоби в полном восторге.
– Да, такого я отцу еще не говорил… да, точно, не говорил, – протянул Корт. – А раз так, он мне поверит и не станет наказывать, потому что спасение бедного котенка – это хороший поступок, из тех, которые он любит.
– Тогда вот что, – Сэнди протянул вперед руку ладонью вниз. – Поклянемся не выдавать Корта. Корт и Тоби положили руки поверх его руки.
– Один за всех – все за одного, – хором произнесли мальчики, а Сэнди добавил:
– А если будет среди нас предатель, то пусть сгорит он после смерти в аду!
К действительности Корта вернул чей-то пристальный взгляд, который он почувствовал спиной. Он оглянулся. На него смотрел Тобиас Говард, виконт Рокин-гем. Вид у него был не просто серьезный, а даже мрачный, словно цунами сплетен и слухов уже обрушилось на его друга. «Тоби, наверное, знает о Филиппе, ведь его жена – ее лучшая подруга», – подумал Корт. Он усмехнулся и поднял свои стакан с портвейном.
– За эмигрантов, вернувшихся под крыло отечества! Тобиас молча пододвинул кресло к «трону» Корта.
– Я ч-чертовски рад, что нашел т-тебя здесь, – сказал он, со вздохом облегчения устраиваясь в кресле и вытягивая длинные ноги. – Знаешь, сколько м-мест я уже обегал? Заезжал на Г-гросвенор-сквер, но твой секретарь понятия не имел, гд-де тебя искать. Он сказал только, что несколько часов н-назад ты вылетел из дому к-как ошпаренный.
– И ты решил, конечно, что я бросился искать безопасную подворотню, как шелудивая дворняга? – спросил Корт, надеясь, что его слова прозвучали саркастически, а не раздраженно.
– П-почему же, вовсе нет, – спокойно возразил Тобиас, разглядывая друга через толстые стекла очков. – С чего бы это м-мне думать о подобных глупостях? Просто я не знал, в к-каком к-клубе ты сегодня проводишь время.
Официант принес бокал с вином.
– Ну, и что за необходимость привела тебя сюда? – потребовал ответа Корт, как только они остались вдвоем. – Какая такая новость не может подождать до вечера? Подожди, я попробую угадать. Ты явился сюда с радостным известием – Филиппа Бентинк в Англии. Должен тебя огорчить: я уже знаю об более того, я успел получить совет, как бывшему мужу следует вести себя в этой ситуации.
– 3-знаю, знаю…
Тобиас достал из кармана изящную табакерку, инкрустированную слоновой костью, но не открыл ее, а принялся рассеянно вертеть в длинных пальцах, привыкших иметь дело с древними фолиантами и химикатами. Он и выглядел, как «книжный червь»: в измятом галстуке, с чернильными пятнами на манжетах. Казалось, он только что поднялся из-за стола в своей лаборатории, где проводил целые дни, смешивая реактивы, копаясь в трудах химиков всех времен и народов и частенько забывая даже поесть. Скорее всего он так торопился, что выскочил за порог, как был, не успев сменить костюм на более подходящий для аристократического клуба.
Корт поднял бокал и задумчиво посмотрел на свет сквозь темно-красную жидкость. Тобиас молчал, будто не решаясь начать разговор.
– Ну? – не выдержав, спросил Корт.
– Я… – начал Тобиас, но запнулся и долго откашливался, прежде чем начать снова. – Видишь ли… Белль пригласила на день рожд-дения леди Сэндхерст.
– И что? Поэтому ты меня искал? – пожал плечами Корт. – Во-первых, мне давно известно, что наша Дорогая маркиза будет сегодня у вас, и, во-вторых, я не впервые сталкиваюсь с ней в обществе.
Гобиас стиснул табакерку так, что она чуть не сломалась.
~~ Э-э… в-видишь ли, речь идет н-не о леди Гарриэт… хотя, разумеется, она тоже будет среди гостей.
Ей… она н-намерена сопровождать… э-э… свою невестку. «Почему, черт возьми, никто из них не может просто сказать – Филиппу?»
Корт медленно, очень аккуратно поставил недопитый бокал на столик и откинулся в кресле. Его поза должна была демонстрировать нерушимое спокойствие и полное самообладание, но глубоко внутри – там, где, по его предположению, находилась душа, – полоснула острая боль. Он снова почувствовал себя обманутым и преданным. Никто, ни один человек не думает о его чувствах.
– Очень удачно, что ты нашел меня, – лениво растягивая слова, начал он. – Я как раз собирался отправить к вам лакея с запиской, что никак не смогу прийти. Дела. Будь так любезен, передай мои поздравления леди Рокингем.
– Но, Корт! – возмутился Тобиас. – Что за идиотский тон? Ты ведешь себя, как напыщенный и-индюк! Черт возьми, лучший друг заслуживает д-друго-го обращения!
– Бывший лучший друг, – холодно поправил Корт.
Эти слова острой болью отозвались в нем, оставив после себя гулкую пустоту. Он не спеша допил вино, потом поднялся.
– 3-значит, у тебя так мн-ного друзей, что ты без сожаления можешь оттолкнуть од-дного из них? —
Тобиас тоже встал.
– Отчего же, – возразил Корт насмешливо, но насмешка эта была над собой. – Просто я наконец понял, что не способен вызывать в людях теплых чувств.
Он направился к выходу, но Тобиас заступил ему дорогу.
– Белль просила п-передать, что будет ждать тебя. – Еще раз повторяю, Рокингем, я не смогу сегодня вечером быть у вас, – процедил Корт, – и тебе известно почему: потому что там будет моя бывшая жена. Пригласив эту потаскуху, леди Габриэль сделала свой выбор, а ты, если считаешь себя моим другом, не должен был соглашаться с ней. Мужу совсем не обязательно потакать всем прихотям жены. Конечно, никто лучше меня не знает, с какой легкостью взгляд прекрасных женских глаз способен превратить самого умного мужчину в осла, но от друзей я жду поддержки в минуты испытаний.
– Да чт-то с тобой такое, К-корт! – возмутился Тобиас, с трудом поспевая за широким, несмотря на хромоту, шагом друга. – Белль имеет право приг-гла-шать в дом кого хочет. Я д-доверяю ее сужд-дениям. Не хватало еще, чт-тобы нам диктовали, с кем п-поддержи-вать отношения, а с кем нет!
Чувствуя на себе любопытные взгляды, Корт повернулся к Тобиасу, изо всех сил стараясь держать себя в руках.
– Дорогой мой Рокингем, у меня и в мыслях не было диктовать что бы то ни было тебе или твоей жене. Однако хорошо бы тебе понять, что и вы не должны распоряжаться моей жизнью. Если мне придется когда-либо столкнуться с Филиппой Бентинк, этот паршивый город, насквозь пропитанный ханжеством, раз и навсегда усвоит, как я к ней отношусь. А пока я собираюсь сделать все, чтобы ее приняли в свой круг разве что судомойки или мусорщики.
Потрясенный ненавистью, прозвучавшей в голосе друга, Тобиас на несколько секунд онемел, а когда пришел в себя, дверь за Кортом уже захлопнулась.
Догнал он его уже на улице.
– Я не знаю, Уорбек, к-какое ужасное наказание ты п-приготовил для Филиппы, но хочу дать тебе один совет: обуздай свой бешеный нрав. Мстить беззащитной женщине – гнусность, и если ты сделаешь это, то пот-теряешь уважение тех, к-кто еще любит тебя. И еще… я прошу тебя, К-корт, прошу именем всего, что долгие годы связывало нас: не предп-принимай ничего, пока не увидишь ребенка Филиппы. – И прежде чем Kopд успел послать к дьяволу и ребенка, и его мать, Тобиас исчез в толпе.
Филиппа бесшумно открыла дверь детской и на цыпочках подошла к кроватке.
– Вам что-нибудь нужно, миледи? – спросила мисс О’Дуайер с сильным ирландским акцентом, к которому Филиппа начала уже привыкать.
– Я только хотела убедиться, что Кит хороши укрыт, – с некоторым смущением ответила она шепотом. – Он спит очень беспокойно и иногда сбрасывает одеяло.
– Не волнуйтесь, я его укрою, – заверила Уна с безмятежной улыбкой, – поезжайте к леди Рокингем о спокойной душой. Зачем нужны няни, если матери не будут ни на шаг отходить от детей?
– Хорошо, хорошо. Идите, а я посижу немного Китом… Я ведь не привыкла оставлять его одного вечерами.
– Осмелюсь заметить, – девушка присела в реверансе, – в этом наряде вы неотразимы. Все молодые джентльмены, которые там окажутся, не смогут глаз от вас оторвать.
Улыбнувшись против воли, Филиппа оглядела себя: действительно, платье насыщенного фиалкового цвета в тон гиацинтам, украшавшим прическу, и глазам очень шло ей.
– Спасибо, Уна, – сказала она и тихонько вздохнула: единственными молодыми джентльменами на дне рождения Белль будут два ее женатых брата.
Прикрыв за девушкой дверь, Филиппа вернулась к кроватке под кисейным балдахином. Лампа отбрасывала круг золотистого света на подушку, и темные волосы мальчика казались иссиня-черными на белом льне наволочки. Филиппа осторожно поправила одеяло и задумалась, глядя на сына. Черные ресницы спали на смуглых Щеках, губы безмятежно приоткрыты – ангел, задремавший на белом облаке. Не удержавшись, она легко коснулась губами гладкого прохладного лба.
– Ты не знаешь, какое ты мамино сокровище, – прошептала Филиппа.
Она тихонько взяла руку сына, выпростанную из-под одеяла, и маленькая крепкая ручка непроизвольно сжала ее большой палец. Сын был смыслом жизни Филиппы. В день, когда он родился, она поклялась что сделает все, чтобы он был счастлив и никогда не узнал горького чувства одиночества, так хорошо знакомого ей.
Мысли Филиппы обратились к разговору с Белль, а от него – к воспоминаниям детства. Ей было шесть лет – всего на год больше, чем Киту сейчас, – когда она осталась сиротой… Смутно ей помнился дядя, отвозивший ее в приходский пансион.
Филиппа живо представила себя и Белль в двенадцать лет, их убогую комнату, вернее, даже не комнату, а закуток, отделенный от громадной общей спальни. Отдельная комната предоставлялась лишь воспитанницам старшего возраста, но, поскольку Филиппа фактически жила в пансионе, не уезжая даже на каникулы, для нее сделали исключение. Когда воспитанницы разъезжались по домам, Филиппу охватывало чувство горького одиночества, и, в сущности, все это время она жила ожиданием, когда начнется новая четверть и девочки вернутся в пансион. Она впитывала их рассказы о маленьких приключениях, случившихся за время каникул. Суррей, Суссекс и Девоншир, откуда возвращались эти юные леди, казались Филиппе столь же далекими и экзотическими, как сказочные страны Востока.
– Старайся изо всех сил, Филли, – вспомнились ей слова, произнесенные маленькой Белль одной зимней ночью. – Если ты очень-очень постараешься, ты вспомнишь маму. Ведь она была жива до тех пор, пока тебе не исполнилось шесть лет, а это долгий срок. Я, например, помню рождественский праздник, когда папа и мама подарили мне первую фарфоровую куклу. Мне тогда было всего четыре года.
Филиппа послушно откинулась на подушку и зажмурилась изо всех сил, в который раз стараясь сосредоточиться. Какой была ее мама? Высокой и худенькой, как воспитательница мисс Беатриса? Или маленькой и пухлой, как мисс Бланш? В одном она была уверена: ее мама была очень красивая, с ласковой улыбкой и нежным голосом. Но это было все, что могла вспомнить Филиппа. Образ матери парил, казалось, совсем рядом, а когда она тянулась к нему, отдалялся и таял. Она не помнила не только мать – вся жизнь до приезда в пансион представлялась ей темным пятном.
– Нет, я никогда не вспомню, – наконец прошептала она со вздохом разочарования. – Честное слово, Белль, я стараюсь, стараюсь изо всех сил, но… ничего.
– А отца? – продолжала уговаривать подруга. – Ну же, попробуй еще раз! Он был белокурым, как ты? Может быть, он ездил верхом и иногда сажал тебя перед собой в седло? Попробуй представить себе высокого красивого мужчину, с которым вы скачете по цветущему лугу, и он улыбается тебе.
Филиппа напрягала память, пытаясь мысленно нарисовать притягательный образ, но все напрасно: память не сохранила не только высокого и красивого, но и некрасивого мужчину, который звался бы ее отцом.
– Ничего не получается, – уныло призналась она. – Я и папу старалась вспомнить тысячу раз, не меньше. Почему, почему у меня ничего не получается, Белль? Я совсем ничего не помню…
– Но ты же помнишь пожар?!
– Нет.
– Тогда почему он тебе иногда снится?
– Я просто верю тебе на слово, что он мне снится,
но, когда просыпаюсь, ничего не помню.
Ни для кого из окружающих, равно девочек и воспитательниц, не было секретом, что в прошлом Филиппы таится некая трагедия, связанная с пожаром. Она панически боялась огня. Однажды вечером ветром забросило тонкую штору па горящую свечу. Филиппа, сидевшая ближе всех, оцепенела с широко раскрытыми глазами, а Белль спокойно взяла графин с водой и вылила его на вспыхнувшую штору. Ночью Филиппа проснулась с пронзительным криком, и ее долго не удавалось успокоить. Захлебываясь рыданиями, она повторяла снова и Основа: «Этот ужасный человек с факелом», – и только после того, как ее заставили выпить успокоительное, она уснула. Утром же Филиппа ничего не помнила.
Именно об этом происшествии напомнила ей Белль в ту ночь, когда они разговаривали о родителях. Какое-то время девочки лежали молча, глядя в темноту. С улицы доносились мирные звуки: лай, собаки, скрип полозьев по снегу. Снег выпал только накануне, ночной морозец быстро прихватил его, и звук этот казался удивительно убаюкивающим в сумраке спальни.
– Белль, – вдруг сказала Филиппа, – как по-твоему, мои родители любили меня?
– Mon Dieu, как могли они тебя не любить? – встрепенулась девочка, уже успевшая задремать. – Разве бывает так, чтобы родители не любили детей? Нет, так не бывает. Сейчас они на небесах и, может быть, в эту самую минуту смотрят на тебя. Они и сейчас очень-очень любят тебя, ты должна в это верить.
Филиппа чуть приподнялась, вглядываясь в выражение лица подруги, однако в маленькой комнате было так темно, что едва можно было различить очертания ее тела под одеялом.
– Тогда почему я не чувствую их любви? Ведь я каждый вечер перед сном обращаюсь к ним в молитвах. Я прошу, чтобы они как-нибудь дали мне знать, что вспоминают меня, думают обо мне… но я никогда, никогда ничего не чувствую в ответ.
– Я не знаю почему, – ответила Белль чистосердечно. – Может быть, они считают, что о тебе';
есть кому позаботиться. Ведь мисс Бланш и мисс Беатриса любят тебя.
– Это не то же самое… но, возможно, ты и права, – Филиппа улыбнулась при мысли о воспитательницах, делавших все, чтобы она не чувствовала себя обделенной. – Получается, у меня две приемные мамы. Наверное, это нечестно – чувствовать себя одиноко, нечестно по отношению к ним. Но все равно, Белль, так обидно, что я не могу ничего рассказать о своих родителях.
– Я и не знала, что это тебя расстраивает, —заметила Белль с удивлением и тревогой. – Ты кажешься такой счастливой, такой беспечной… девочки, должно быть, даже не представляют, что их вопросы тебе неприятны. Но ведь ты понимаешь, что они это не со зла? Они… им просто любопытно, вот и все.
– Я не обижаюсь на них. Просто мне не нравится, что они жалеют меня.
– Что за ерунда! Как можно жалеть человека, который выглядит счастливым, всегда весел, с которым легко?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42