А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

поэтому он тайно написал его величеству письмо и вызвался отказаться от некоторых чрезвычайно важных притязаний своего повелителя — словом, он предал Данию, при условии, что король отдаст ему руку мадемуазель де Ла Тремуй.
Наш государь согласился, не заставив себя упрашивать. Все складывалось весьма удачно для графа; его величество уже попросил Мадам принять участие в этом деле и собственноручно написал принцессе Тарантской, что готов одобрить этот брак, но тут случилось непредвиденное происшествие. Коварный помощник выдал Гриффенфелля за вознаграждение и представил датскому королю доказательство вероломства графа, получив благодарность его величества за намерение сохранить все в тайне. Гриффенфелля арестовали. Когда его посадили в тюрьму, он тотчас же во всем признался; этот изменник продолжал вести себя необыкновенно благородно. Он написал королю письмо, которое я считаю образцом чистосердечия и здравомыслия.
«Государь!
Я предал Ваше Величество и заслуживаю смерти; я не собираюсь взывать к Вашему состраданию и просить пощады; я виновен — покарайте меня. Я оклеветал принца, Вашего брата, я сделал это, государь, и совершил бы еще не такое, будь у меня уверенность, что это поможет мне получить награду, на которую я рассчитывал. Не стану прибегать к малодушным уловкам, чтобы оправдаться; все, что я сделал, я сделал по своей воле, в порыве чувства, ради которого я пожертвовал бы и большим, будь у меня нечто более святое, нежели честь и доверие Вашего Величества. Я склоняю голову и прошу наказать меня должным образом, но заклинаю Вас не питать ко мне ненависти и презрения, ибо мое почтение и преданность Вашему Величеству остаются прежними независимо от моей измены. Я скоро умру и потому чувствую себя счастливым; моя бесславная жизнь уже не может быть принесена кому-нибудь в дар; если бы я одержал победу, то стал бы героем, но я потерпел неудачу и стал ничтожеством, ибо успех — это все».
Король или, точнее, верховный совет осудил Гриффенфелля, лишив его имущества, должностей и титулов, и приговорил его к смертной казни: ему должны были отрубить голову. Принцесса уехала домой, чтобы не видеть этих ужасов. Граф написал ей письмо, но она отказалась его прочесть, хотя то были прощальные слова обреченного на смерть: Амелия люто возненавидела его.
Вся Дания была в трауре: люди любили графа. Многие города отправили своих представителей к королю с просьбой о помиловании Гриффенфелля; его величество был этим доволен. Он весьма благосклонно принимал посланцев, но неизменно отвечал: — Я огорчен этим больше вас, но правосудие должно свершиться.
В день, назначенный для казни, граф позвал одного из своих бывших друзей, чтобы отдать ему последние распоряжения:
— Вы встретитесь с принцессой и скажете ей, что я умираю из-за нее; вы сообщите ей, что я сдержал свое слово и лишился всего, пожертвовал всем, чтобы добиться ее руки; я проиграл, я виноват. Кроме того, вы скажете Амелии, что у меня отобрали все, но вот бесценное украшение, единственная принадлежащая мне вещь, и я прошу принцессу сохранить ее в память о человеке, которого сгубила ее ненависть, но который тем не менее по-прежнему остался ее самым ревностным и самым покорным слугой. Я умираю без страха и угрызений совести. Я совершил преступление, но причина его столь прекрасна, что я ни о чем не жалею. Я испытал все и обладал всем, за исключением сокровища, ради которого отдал бы все сокровища мира; мне больше нечего делать на этом свете. Прощайте, вам не придется за меня краснеть в последний момент — бедный Шумахер умрет с высоко поднятой головой, подобно тому, как благородный граф Гриффенфелль появлялся при дворе в сопровождении своих булавоносцев.
Осужденного повели на казнь на глазах удрученной толпы; прежде чем взойти на эшафот, он обратился к согражданам с прощальной речью. Граф был как никогда прекрасен; глядя на его безмятежно-спокойное лицо и доброжелательную улыбку, люди не могли удержаться от слез.
— Не плачьте, — говорил он, — король справедлив, я заслужил свою участь.
Когда Гриффенфелль был готов и уже подставил голову под грозно занесенный над ней топор палача, посреди воцарившейся тишины раздался голос: — Помилование для Шумахера! По приказу его величества!
Оглушительный крик прокатился по площади; люди единодушно благословляли короля за его милосердие. Что касается осужденного, то, когда ему вручили указ, заменивший смертную казнь пожизненным заключением, он спокойно сказал:
— Эта милость мучительнее самой смерти: я думал, что мои страдания окончены, а они начинаются опять.
Граф медленно сошел с эшафота на землю и обернулся, глядя на место, где его ожидала смерть.
Когда Гриффенфелля снова доставили в тюрьму, он обратился к королю с просьбой разрешить ему поступить на службу солдатом, чтобы искупить свою вину, пожертвовав жизнью ради его величества. Узнику было отказано в этой милости.
— Стало быть, все кончено! — воскликнул он. — Я не могу ни жить ни умереть!
Графа оставили в Копенгагене в тесной камере, где он пребывает по сей день и где его никто не видит; никто не знает, что он чувствует и о чем он думает; на мой взгляд, он чрезвычайно несчастен.
Самое интересное, что принцесса и принц Кристиан так и не поженились, хотя бедняга Гриффенфелль больше не вмешивался в их отношения, и никто не возражал против этого брака. Кристиан вернулся к брату полностью оправданным, но человеческое сердце устроено непостижимым образом! Несмотря на то что ничто уже не мешало принцу просить руки мадемуазель де Ла Тремуй, он не стал этого делать. То ли молодой человек затаил на Амелию обиду за все те страдания, что ему довелось претерпеть, то ли его отношение к ней изменилось из-за присущего людям непостоянства, но, так или иначе, он сам обратился к королю с просьбой возобновить переговоры относительно его брака с какой-то принцессой (эти немецкие имена непосильны для моего пера).
Королева, очень удивившись, заметила, что Кристиан мог бы теперь подумать о женитьбе на ее кузине.
— Я знаю, что мог бы это сделать, сударыня, но считаю себя недостойным принцессы и больше не мечтаю о ней.
Мадемуазель де Ла Тремуй была слишком благородной девушкой, чтобы отплатить принцу тем же; у нее даже хватило сил не показать своего огорчения и досады. Она вернулась в Данию и при встрече с Кристианом держалась с ним как с посторонним — по крайней мере так казалось со стороны, хотя, возможно, в глубине своей души…
Между тем, как утверждают, принцесса Амелия весьма благосклонно принимает у себя некоего графа фон Ольденбург-Альденбурга, вздыхающего по ее красивым глазам. Вся Германия ропщет: граф — это не принц, союз с ним был бы неравным браком для столь благородной особы. Мадам беспрестанно об этом говорит и обсуждает это с г-жой Тарантской в сорокастраничных письмах на немецком языке.
Проявит ли принцесса постоянство? Не забудет ли она графа, как предала забвению принца? Я не знаю. Ясно одно: бедный Шумахер по-прежнему томится в тюрьме. Было бы забавно (а такое возможно), если бы девушка стала сожалеть о графе, а он бы проникся к ней ненавистью. Такое известно одному Богу, а он не станет вас в это посвящать note 16.
У меня только что был гость: один весьма красивый врач, которого я знала, когда он влачил жалкое существование, и который ныне стал всесильным; я прерываю свой рассказ, чтобы познакомить вас с его историей. Это одна из тех непостижимых перемен, которые случаются по воле Провидения.
Этот врач итальянец, и зовут его Амонио. Он приехал во Францию учиться. Юноша был очень беден, но необычайно красив и каким-то образом познакомился с г-жой Шелльской. Дама не придумала ничего лучшего, как определить итальянца в женский монастырь на место врача. Амонио и не думал отказываться. И вот красавец оказался среди множества монашек, которые все как одна страстно в него влюбились — то было не мудрено! Шелль, казалось, охватил мор, монахини заболевали дюжинами, а бедняга не знал, какую из них выслушивать. В течение нескольких месяцев все шло более или менее сносно, но тут в дело вмешалась ревность. Со старухами лекарь держался одинаково почтительно и внимательно, а с молодыми вел себя одинаково в ином смысле, переходя от одной к другой по своей прихоти, с благими намерениями, конечно, но в то же время позволяя себе вольности, которые, за неимением лучшего, обожают эти благочестивые сестры. Как-то раз монахини узнали, какой из них Амонио отдает предпочтение. Когда одна из них проговорилась, другие закричали вне себя от гнева: — Я тоже! — Я тоже!
Отовсюду раздавались одни и те же возгласы: негодяй основательно напроказил. — Он уедет! Пусть он убирается!
Монахини потребовали от настоятельницы уволить врача, но та была слишком влюблена в красавца, чтобы на это согласиться, тем более что ей не сказали, чем это вызвано. Сестрам поневоле пришлось смириться; рассудительная аббатиса их успокоила, и они, несомненно, перестали бы бушевать, но тут в обитель пожаловал некий монастырский начальник, объезжавший свой округ, и ему очень не понравилось лицо врача. Он принялся упрекать г-жу Шелльскую, а та стала защищать Амонио: она заявила, что это сущий ангел и что у него нет ни одной сатанинской мысли.
Приезжий начал расследование и разобрался в том, что произошло; он поспешил разгласить это сначала в монастыре, а затем повсюду; он сообщил об этом начальству, расписав все так, что бедного Амонио с позором изгнали из монастыря; святоши ополчились на врача и выкинули его на улицу, где он едва не умер с голоду.
Итальянец случайно встретил моего брата, который привел его ко мне, представил всем своим друзьям и обеспечил ему относительное благополучие. И тут внезапно умирает римский папа, а на его место избирают кардинала, у которого дядя Амонио служил в качестве тайного камерария; дядя приглашает к себе племянника, чтобы сделать его личным врачом его святейшества и тем самым помогать папе править всем христианским миром. Уезжая, Амонио не забыл о своих друзьях; только что он заверил меня, что пришлет мне индульгенцию in articulo mortis note 17.
— Однако, сударыня, — сказал он мне на прощание, — госпожа Шелльская и ее монахини тоже обо мне еще услышат, я вам обещаю. Я переведу их монастырь на более строгий устав и сменю у них все вплоть до духовника. Я уверена, что он сдержит свое слово.
Амонио вполне естественно навел меня на мысль о герцоге Монмуте, о котором я недавно вскользь говорила; воспоминание об этом человеке остается одним из самых приятных в моей жизни. Тот же Амонио был нашим доверенным лицом в этой истории, слишком необычной, чтобы я могла о ней забыть. Мой брат поселил итальянца в небольшом доме на улице Вожирар и порой посещал его — не для того чтобы там распутничать, а чтобы спокойно пожить два-три дня и отойти от своих треволнений, прежде чем начать все сначала.
Этот уединенный дом, окруженный садами, был очень красив; летом оттуда не хотелось уходить, и мы часто там бывали.
Я впервые увидела г-на Монмута на той охоте у господина герцога, о которой я вам уже рассказывала; подобно всем, я была поражена его красотой. У юноши было бледное продолговатое лицо со сверкающими глазами, на котором, казалось, был запечатлен знак беды. От подобных лиц обычно веет той тихой печалью, что передается окружающим, но не производит на них неприятного впечатления. С первого же вечера г-н Монмут не отходил от меня ни на шаг; этому суждено было случиться — разве он не был внебрачным сыном Карла I и разве я оставила равнодушным хотя бы одного бастарда?
Затем я неоднократно видела герцога при дворе и в домах вельмож, а также изредка — в Пале-Рояле, где он почти не бывал. Господин Монмут был крайне огорчен смертью своей тетки и полагал, что она была отравлена; он говорил, что не желает встречаться с убившими ее палачами. Молодому человеку приписывали любовную связь с Мадам в пору моей первой поездки в Монако, но я уверена, что это неправда, хотя это известно мне лишь понаслышке; герцог знал, что я была подругой его тетки, и это в первую очередь привлекало его во мне.
Между тем г-н Монмут обращался ко мне только для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение, а я всего лишь замечала это; мы продолжали относиться друг к другу безразлично, по крайней мере внешне. Однажды утром я отправилась к Амонио; стояла такая дивная погода, что мысль о его садике не давала мне покоя. Мне хотелось собрать там букет роз — они были у него такими душистыми!
Закутавшись в плащ с капюшоном, я поехала туда одна, в сопровождении Блондо и лакея, в карете без гербов, ликуя при мысли, что мне предстоит провести раннее утро за городом. Войдя в дом врача, я услышала голос постороннего человека и тотчас же поняла по выговору, что это г-н Монмут, но не стала уклоняться от встречи с ним. В нескольких словах я объяснила цель своего визита; герцог же приехал посоветоваться с Амонио относительно сердцебиений, которыми он страдал; врач рассказывал молодому человеку о своем уединенном жилище, и тому захотелось на него взглянуть; герцог приехал туда в отсутствие моего брата, с которым он не мог встречаться спокойно.
Амонио угостил нас весьма плотным завтраком и оставил одних; он был очень деликатен.
Господин Монмут тут же заговорил со мной о Мадам, которую он любил до обожания, хотя она и слушать об этом не хотела. Он желал узнать массу подробностей о ней, рассказать которые ему могла только я; мы беседовали о принцессе бесконечно долго. В конце концов нам, естественно, захотелось немного поговорить о себе.
XXXII
Несколько дней спустя мы с герцогом опять встретились в доме у Амонио, куда, безусловно, мы ездили с тайным желанием вновь увидеть друг друга. Я не знаю, почему мы об этом умалчивали, ведь это придавало нашим случайным встречам явную видимость любовных свиданий. Господин Монмут был еще печальнее, чем обычно, он лишь отвечал на мои слова и не задавал никаких вопросов. Он то и дело вставал, смотрел на меня, а затем снова садился; наконец он спросил:
— Сударыня, верите ли вы в существование призраков? Этот вопрос напомнил мне о комнате с картиной и о видениях, какие я наблюдала; я отвечала чуть ли не с содроганием: — Разумеется, я в это верю.
— Вы слышали разговоры о том, что призрак госпожи Генриетты появляется возле источника в Сен-Клу?
— Я часто об этом слышала и даже встречала людей, утверждавших, что они узнали Мадам. — И вам никогда не хотелось на такое взглянуть?
— Признаться, нет.
— Что ж, а я собираюсь это сделать. Если бы я только мог снова побеседовать с моей милой тетушкой! Как же я был бы рад! Стало быть, вы боитесь встречи с ней? — Не знаю… Наверное, это так.
— Но ведь она не причинила бы вам никакого вреда, она вас очень любила, и вы тоже ее любили; вероятно, это было бы вам приятно.
— По-моему, выходцы с того света возвращаются на землю лишь для того, чтобы делать зло.
— Тетушка была такой доброй! Что касается меня, то я отправлюсь в Сен-Клу; не угодно ли вам поехать туда со мной? — С вами, сударь, возможно…
— Чего вам бояться? Поедемте, она будет счастлива видеть нас рука об руку, и мы тоже придем в восторг, когда снова с ней встретимся. К тому же, вероятно, ничего не произойдет, а там видно будет.
Герцог так настойчиво уговаривал меня, что я в конце концов согласилась сопровождать его в Сен-Клу; мы выбрали день для этой поездки. Было решено, что мы отправимся туда по отдельности, как бы на прогулку, и встретимся прямо у источника, который я прекрасно знала; Мадам приходила туда летом почти каждый вечер (то было самое прохладное место в парке), и к тому же накануне своей смерти она гуляла там вместе с г-жой де Лафайет. Призрак не появлялся у источника раньше полуночи, и, условившись встретиться там до семи часов, мы должны были опередить его.
Господин Монмут долго благодарил меня за то, что он называл любезностью с моей стороны; он был учтив, предупредителен, почти весел и в достаточной мере влюблен: лишь от меня зависело, чтобы он увлекся мной еще больше. Я рассталась со своим кавалером, весьма довольная его обхождением; предстоящая встреча с привидением, которому я собиралась вместе с герцогом засвидетельствовать свое почтение, не особенно пугала меня.
В назначенный день я села в свою карету без гербов и в сопровождении слуг в серых кафтанах тайно от всех отправилась в Сен-Клу; Мадам там не было, и я в одиночестве гуляла в парке до условленного времени. Однако мой спутник не заставил себя ждать: я столкнулась с ним лицом к лицу на повороте аллеи — он спешил ко мне. Блондо и один из моих лакеев остались в некотором отдалении, а мы медленно пошли к источнику. Стояла одна из тех чудесных июльских ночей, когда жизнь кажется отрадной. Резкий запах деревьев кружил мне голову и настраивал меня на соответствующий лад в предвкушении того, что нам предстояло увидеть, или, по крайней мере, того, что мы стремились найти.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86