А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Когда Маргарет ушла, он попытался их прочитать. Это была цепочка слов, не очень-то связанных по смыслу, как ему представлялось. «Болезнь, разум, сердце, Хэнк, поцелуй, нет, почему».
Он только понял, что она переживает то же самое, что и он.
Хэнк и сам точно не знал, как относиться к смятению своих чувств, поэтому он и плавал каждый вечер. А иногда, не в силах уснуть, опять шел на пляж среди ночи, опять плавал, одевался и возвращался в хижину.
Было уже далеко за полночь. На западе свесилась низкая луна. Он зашел в дом, закрыл за собой дверь и посмотрел на гамак Смитти. Но там никого не было. Хэнк принялся осматривать хижину, не успев привыкнуть к темноте. Наконец он различил контуры ее тела на полу, на самодельных циновках, в той части хижины, которую он недавно построил, там, где стояла кровать Аннабель.
Хэнк на цыпочках бесшумно подошел к ним. Она спала на боку, а на ее руке, спиной к ней, пристроила головку малышка. Другая рука Смитти обнимала Аннабель, как будто хотела чувствовать биение сердца ребенка.
Какое-то незнакомое чувство охватило Хэнка. Смущенный, он стоял, продолжая любоваться ими, и пустота, всегда томившая его, каким-то чудесным образом заполнилась. Затем он взглянул на Теодора и Лидию. Они тоже спали глубоким сном. Переведя взгляд на Смитти, он вдруг вспомнил, что всю жизнь его удивляло, как это и почему людям хочется рожать детей, давать им жизнь. Он никогда раньше не мог себе этого представить. Только сейчас он начал понимать.
Глядя на них в темноте, он осознал, что знает их гораздо лучше, чем всех людей, вместе взятых, с которыми сталкивала его судьба. Раньше у него не было ни времени, ни особого желания. Он как будто слышал властный призыв и не понимал, что с ним происходит. Хэнк не мог перестать смотреть на них. Он не знал, сколько времени так простоял.
Но наконец лег, вытянулся, заложил руки за голову и уставился в потолок. Ночь была уже на исходе, хотя кругом и стояла кромешная тьма, та чернота, которая спускается на землю перед рассветом.
Где-то снаружи луна поспешно скатывалась вниз. Хэнк был хорошо знаком с темнотой. Он носил ее в душе годами. Только теперь рядом со Смитти и Аннабель, Теодором и Лидией он чувствовал, что она еще может рассеяться.
Глава 25
Огромный голубой глаз смотрел на Мадди сверху, через отверстие его бутылки. Джинн улыбнулся и помахал рукой. Глаз отодвинулся, и вдалеке стали различимы черты лица Лидии. Колокольчики, как всегда, звякнули, когда Мадди спустил ноги с полосатого дивана на пол, встал, проверил, свободно ли на самом деле пространство над бутылкой, поднял руки и вылетел. Ему, как всегда, хотелось рассмешить детей, доставить им удовольствие, поэтому он сделал три курбета в воздухе, сальто-мортале и медленно приземлился, как орел, торжественно паря над их головами и звеня своими бубенцами.
Лидия закрыла рот рукой и захихикала. Теодор был, как всегда, в восторге.
– Священная корова! – произнес он громким шепотом.
Мадди оглянулся. Оказывается, они были внутри хижины.
– А почему шепотом?
– Аннабель спит. Видишь?
В уголке, свернувшись калачиком, спала малышка. Мадди заулыбался, растрогался и зачмокал губами. В спящих малышах – не важно, дети это, крольчата, котята, щенки, утята, цыплята, поросята или слонята, – всегда есть что-то такое, что умиляет того, кто на них смотрит.
Физиономия расплывается в умильной улыбке, сердце сжимается от необъяснимого удовольствия. Да, почти каждый взрослый глупеет на глазах, когда восторженно глазеет на спящих младенцев. Это истина, не требующая доказательств вот уже две тысячи лет в любой части света.
Мадди сразу вспомнил одного ребенка, маленького мальчика, рожденного в конюшне. На его колыбельку, сделанную из яслей, пришли любоваться мудрецы из других далеких стран. Они смотрели, как он лежит на сене, так же умилялись, и сердца их таяли. Чистота и невинность могут растрогать и куда более циничных, чем Мадди.
Впрочем, можно сказать об одном исключении, которое подтверждает правило. Новорожденные верблюды. Они противные, размером меньше, чем взрослые, а плюются так же часто и метко.
– Нам скучно, – заявил Теодор со вздохом, от которого вздрогнуло все его маленькое тело.
Мадди взглянул на него, потом на Лидию.
– Хотите побывать внутри?
– И я? Правда? Я могу войти внутрь?
– Это «да»?
Дети кивнули. Он протянул им руки:
– Держитесь крепче и закройте глаза.
Через мгновение они скрылись в бутылке.
Хэнк собирал орехи, вернее, так он называл эти плоды. По виду они были похожи на каштаны, а внутри наполнены каким-то маслом. Он открыл, что они прекрасно горят. Если повесить несколько штук на веревку, сплетенную из волокон кокоса, и поджечь снизу, то орехи начинали гореть как свечки и в течение нескольких часов могли освещать хижину голубоватым мерцающим светом. По мнению Хэнка, они нуждались в освещении. Даже днем в хижине было темновато, а ночью – темно, как в яме. Горючее в лампе давно кончилось, Смитти и так удалось растянуть его на неправдоподобно длинный срок. А по ночам Хэнку не хватало света, чтобы смотреть, как они спят.
Каждую ночь он стоял в центре хижины, как будто думал, что они могут исчезнуть, ожидал, что вот-вот ему скажут, что все случившееся было чьей-то искрометной шуткой: «Ха-ха! Дурак ты, Хэнк Уайатт! Ты что, думал, что тебе все это отколется? Вот так ни за что ни про что? Ха-ха!»
– Хэнк, Хэнк! Смотри, смотри скорее!
Хэнк вздрогнул, но быстро вспомнил, где находится, повернулся на возбужденный голос Теодора и застыл на месте.
– Смотри, у меня бейсбольная бита и перчатки. Мадди разрешил нам с Лидией взять с собой то, что нам нравится, чтобы мы играли и нам не было скучно. Я взял все для игры в бейсбол! – кричал Теодор.
Чуть-чуть не добежав до места, он споткнулся, и кепка слетела у него с головы. Теодор быстро подобрал ее, стряхнул с нее песок, нахлобучил обратно и опять припустил бегом. Остановившись перед Хэнком, он выглянул из-под длинного козырька.
– Смотри! – Лицо ребенка сияло от возбуждения, он протягивал Хэнку биту и мяч. – Помнишь? Мы видели это в бутылке. Ты научишь меня играть, Хэнк? Пожалуйста!
Сразу ожили все забытые тени и призраки прошлого, они плясали и пели, заставляя вспоминать все, что он хотел забыть. Хэнк стоял в растерянности, потеряв контроль над собой.
Ну почему еще и это? Ему и со Смитти забот хватает. Он все еще продолжал бороться сам с собой, недоумевая, почему ушел тогда.
Сверхъестественная глупость, дешевый героизм победили тогда все инстинкты, кричавшие: «Болван! Иди возьми ее. Баран, она – твоя. Только протяни руку».
Вместо этого он, как последний слюнтяй, любуется ею по ночам. Кто бы мог подумать, что он на это способен...
Теперь еще и это.
– Ты научишь меня играть в бейсбол, Хэнк?
Хэнк отвернулся к дереву и стал срывать орехи, чтобы себя занять.
– Я сам не умею.
– Не умеешь?
– Нет. – Хэнк боялся посмотреть мальчику в глаза.
Молчание.
– Неужели ты никогда даже не видел, как играют?
– Извини, не могу тебе помочь.
Опять гробовое молчание. Хэнк не хотел оборачиваться, но пришлось сдаться. Теодор стоял и смотрел на ненужные ему теперь принадлежности с таким видом, как будто они сломались у него в руках.
– Ну, знаешь, давай я завтра научу тебя рыбу ловить. – Хэнк дотянулся до очередного ореха, взял его. – Но когда речь идет о бейсболе, тут я не могу тебя ничему научить.
– Ох, – протяжно вздохнул ребенок, у Хэнка и у самого все внутри оборвалось – столько разочарования было в голосе мальчика, в одном возгласе.
Хэнк бросил орех в кучу, не глядя на мальчика, и опять обернулся к дереву.
– Иди домой. Становится темно. Ты не можешь болтаться один в джунглях.
– Но ты же здесь. Можно, я останусь?
– Вот возьми несколько штук и отнеси Смитти, – проговорил Хэнк, не отвечая на вопрос. – Скажи ей, чтобы она зажгла их. Они как свечки, каждый горит около пятнадцати минут. Я скоро приду.
Теодор нахмурился, разглядывая коричневые кругляшки и перекатывая их на ладони.
– Что это такое?
– Орехи.
– А что такое орехи?
– Смитти разберется.
Теодор бросил на него странный взгляд. Но Хэнк был слишком поглощен своими воспоминаниями, чтобы помнить об игре в слова.
– Дружище, иди снеси орехи.
Паренек стоял неподвижно, видимо, собираясь спорить.
– Мы с тобой друзья? Так?
Теодор вздохнул, наполнил свои карманы «свечками», поднял биту, бросил последний взгляд, полный тоски и недоумения, на Хэнка и побежал к хижине.
А Хэнк остался стоять, вглядываясь в прошлое.
Мадди пролетал низко над деревьями, делая стремительные виражи, когда ему нужно было обогнуть особенно высокие деревья. Залюбовавшись огромным баньяном, крону которого можно было сравнить разве что с куполом большой мечети, он почти наткнулся на высокого мужчину с черными волосами, который стоял у подножия раскидистого дерева неподвижно, как статуя. Не привлекая внимания, джинн вернулся немного назад, осмотрелся, увидел в верхних ветвях одного из растущих неподалеку деревьев удобную развилку и устроился там, как на балконе.
В конце концов Хэнк все-таки сдвинулся с места, поднял с земли короткую, но крепкую палку, взвесил в руке, положил на плечо и опять застыл. Вид у него был сердитый и серьезный. На кого, интересно, он сердится?
Затем неожиданно он схватил один из орехов, лежащих у его ног, подбросил вверх и ударил по нему палкой. Орех полетел с такой бешеной скоростью, что Мадди от души порадовался, что наблюдает за этим сверху и не рискует встретиться с этим снарядом ни в джунглях, ни в небе.
Он взял второй орех и послал его на восток. Третий полетел исследовать южное направление. Хэнк с такой скоростью подбрасывал орехи в воздух и так профессионально бил по ним, что от груды его снарядов скоро не осталось ни одного. Хэнк оперся о свою биту и минуты две восстанавливал дыхание. Пот блестел у него на лбу и щеках.
В это время Мадди услышал какой-то шум. неподалеку. Он оглянулся: у подножия дерева, где он сидел, стояли Маргарет и Теодор. Мадди смотрел на них, гадая, что они будут делать. Маргарет взяла маленькую ручку мальчика в свою, а палец приложила к губам, делая ему знак молчать. Потом они отошли немного назад, чтобы Хэнк их не заметил, и принялись наблюдать за ним.
Хэнк не двигался. Он стоял, опираясь на ветку, и был подобен дереву, сломанному слишком сильным ветром.
Теодор смотрел на него так, как будто потерял лучшего друга. Очень тихо он прошептал Маргарет:
– А Хэнк сказал мне, что не умеет играть в бейсбол.
Маргарет притянула мальчика поближе к себе и к стволу дерева.
– Давай оставим его одного, ладно?
– Но он сказал, что не может научить меня. Он сказал, что не умеет играть.
– Знаю, дорогой.
– Как в прошлый раз он сказал, что не умеет быть папой.
В ответ Маргарет только крепче прижала мальчика к себе.
– Он даже забыл нашу игру в слова. Все забыл.
– Теодор, ты же видишь, что Хэнку сейчас плохо. Я уверена, он сделал это не нарочно.
По лицу ребенка было видно, что он ничего не понимает. Он последний раз обернулся на Хэнка, взял Маргарет за руку, они повернулись и ушли. Мадди видел, как они исчезали из виду в густом лесу, за деревьями. Они отошли совсем недалеко, когда джинн услышал, что Теодор заплакал.
Глава 26
На следующее утро Лидия вдруг объявила им, что до Рождества осталось четыре дня. Они сидели около хижины после завтрака и все как один воззрились на нее, открыв рты. Хэнк учил Теодора вязать узлы на веревке, которую они будут использовать как леску, когда пойдут на рыбалку. Аннабель съезжала, как с горки, с ног Маргарет, а та, в свою очередь, одновременно пыталась очистить сковородку. В руках у Лидии был странный предмет. Она прихватила его с собой для развлечения из бутылки Мадди. Это было нечто, отдаленно напоминающее часы-лабиринт из сосудов небольшого размера с водой и песком, из блоков и шестеренок. Время от времени оттуда раздавались странные, непонятные звуки, пересыпался песок, поворачивались зубчатые колеса, что-то передвигалось.
– Я догадалась, что это такое, – продолжала Лидия, – это календарь. – Она указала на колесо с рычагами. – Смотрите.
Хэнк и Теодор бросили свои снасти и подошли поближе.
– Вот это часы. Здесь, на этом колесе, – цифры от одного до тридцати одного. Понимаете? Они вращаются вокруг двенадцати делений.
Хэнк внимательно рассматривал чудной прибор, потом с удивлением взглянул на девочку.
– Да, она права. Выходит, сегодня 21 декабря.
– Через четыре дня – Рождество? – Теодор, ликуя, стал прыгать на месте. – Ура! Скоро придет Санта-Клаус!
Маргарет обменялась с Хэнком быстрым взглядом.
– Санта-Клаус! Санта! Ура! – Теодор вдруг перестал прыгать и нахмурился, разглядывая свои босые ноги. – Нам же нужны носки. – Он вопросительно посмотрел на них: – А Санта придет, если нам некуда будет положить подарки?
Маргарет оглянулась на Хэнка, чтобы он ответил на этот важнейший вопрос, но он струсил и отошел назад, предоставив ей право выпутываться самой.
Она посмотрела на Теодора. У нее перед глазами все еще стояло его заплаканное личико. Вчера вечером она пыталась объяснить ему, что Хэнк вовсе не хотел его обидеть. Но маленькие мальчики не очень-то стремятся понять сложные настроения взрослых.
Дети делят все на черное и белое. К счастью, они способны быстро восстанавливать свои силы, как душевные, так и физические, и не склонны раздумывать над прошлым, если встретились с чем-то новым. Вчера Теодор утешился обещанием половить рыбу, а сегодня Санта-Клаус затмил все остальное. Маргарет обняла мальчика за плечи.
– Не расстраивайся заранее, по-моему, я видела какие-то шерстяные носки в одном из сундуков.
– Правда? – Лицо его снова загорелось надеждой.
Она торжественно кивнула, взяла Аннабель на руки и сказала:
– Пошли посмотрим.
После обеда в тот же день Хэнк учил Теодора ловить рыбу.
– Дай я тебе покажу, как это делается. Держи повыше. – Хэнк подмигнул мальчику и встал за его спиной. – Легче поймать рыбу длинной удочкой. Течение уводит в сторону бечевку, которая не привязана.
– Но ты поймал таким образом много рыбы.
Этот ребенок никогда за словом в карман не полезет.
– Только потому, что у меня не было времени сделать нормальную удочку.
Буквально через минуту они увидели, что у них клюет. Ребенок завизжал от радости и, как всегда, сопроводил это продолжительными прыжками. Хэнк взял леску, обмотал ее вокруг запястья и подставил мальчику:
– Тащи!
И они вытащили. Через несколько минут здоровенный окунь бился на песке рядом с двумя, которых поймал Хэнк.
– Как называется моя рыба? – Теодор еще не закончил прыжки.
– Окунь.
– Это большая рыба?
– Да, ты поймал прекрасную рыбу.
Хэнк стоял на песке на коленях и вынимал крючок. Внезапно Теодор обнял его за шею и крепко поцеловал, чем застал его совершенно врасплох. Он продолжал стоять на коленях, а ребенок висел у него на шее. Хэнк похлопал мальчика, а тот, захлебываясь от восторга, закричал:
– Спасибо, Хэнк! Я сделаю тебе самый лучший рождественский подарок на свете. Вот ты увидишь и убедишься.
– Подарок? – повторил он, как бы не понимая.
– Ну да! Смитти говорит, что мы должны сделать друг другу рождественские подарки. Можно, я пойду и расскажу им о рыбе? Об окуне?
– Конечно, что ты спрашиваешь! Иди.
Теодор побежал по пляжу со всех ног.
«Рождественский подарок», – подумал Хэнк. Проклятие! Он даже не помнит, когда еще у него были подобные заботы. Он долго стоял с удочкой в руке, делая вид, что рыбачит. На самом деле он думал.
Смитти и дети собирали раковины. Может, готовились к Рождеству? Слышался их смех, чистый, звонкий и свежий. Лидия несла в подоле собранные сокровища, а Теодор показывал им все, что ему удалось найти. Аннабель толкалась около Смитти, которая сидела в центре веселой компании, рылась в песке и болтала так же возбужденно, как и все. Она была больше похожа на девчонку, чем на умудренного профессионала.
Хэнк отбросил удочку и уселся на камень, нисколько не интересуясь временем. Он исподтишка наблюдал за ними, как будто это было самое важное занятие на земле.
Через несколько минут (или часов?) он взглянул на океан, который все так же гнал свои волны, они накатывались на берег и отступали, оставляя пену и мокрый песок – все те же кокосовые пальмы покачивались под ветром. Те же птицы летали в поднебесье. Ничего не изменилось. Так будет продолжаться всегда, и через тысячу лет. В то же время он знал, что многое в нем и для него переменилось. Он чувствовал теперь по-другому, он сам изменился и не мог решить, нравится ему это или нет.
Хэнк спиной почувствовал, что Смитти посмотрела в его сторону. Он ощущал ее теплый и ласковый взгляд, такой же свежий и приятный, как прохладный бриз. Он повернулся как раз тогда, когда она поднялась на ноги. Она сказала что-то Лидии, та кивнула и взяла малышку. Смитти направилась к нему своей грациозной, исключительно женственной походкой, в таких случаях он всегда думал, почему он не сидит сзади нее и не любуется этими длиннющими ногами.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33