А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Если хозяйка давала такое толкование поведению своих гостей, то что могла возразить против них компаньонка? Если они привыкли так мало сдерживать себя перед хозяйкой дома, то каковы же были те вольности, которые они могли себе позволить по отношению к подчиненной, получавшей жалованье! Но это было еще не наихудшее. По мере того как гнусный сэр Мальбери Хоук все более открыто ухаживал за Кэт, миссис Уититерли начала ревновать к превосходящей ее очарованием мисс Никльби. Если бы это чувство повлекло за собой се изгнание из гостиной, когда там собиралось высокое общество, Кэт была бы только счастлива и радовалась бы тому, что такое чувство возникло; но на свою беду она отличалась той природной грацией, подлинным изяществом и тысячей не имеющих названия достоинств, в которых главным образом и состоит прелесть женского общества. Если повсюду имеют они цену, то в особенности ценны они были там, где хозяйка дома представляла собой одушевленную куклу. В результате Кэт переносила двойное унижение: должна была неизменно присутствовать, когда приходил сэр Мальбери со своими друзьями, и именно по этой причине была не защищена от всех капризов и дурного расположения духа миссис Уититерли, когда гости уходили. Она была глубоко несчастна.
Миссис Уититерли ни разу не сбрасывала маски перед сэром Мальбери и, если бывала более, чем обычно, не в духе, приписывала это обстоятельство – что иногда делают дамы – расстроенным нервам. Но, когда у этой леди зародилась и постепенно утвердилась страшная мысль, что лорд Фредерик Верисофт тоже слегка увлечен Кэт и что она, миссис Уититерли, является всего-навсего лицом второстепенным, миссис Уититерли преисполнилась в высшей степени приличным и весьма добродетельным негодованием и признала своим долгом как замужняя женщина и высоконравственный член общества безотлагательно сообщить об этом обстоятельстве «молодой особе».
В результате на следующее утро миссис Уититерли нарушила молчание во время перерыва в чтении романа.
– Мисс Никльби, – сказала миссис Уититерли, – я хочу поговорить с вами очень серьезно. Я сожалею, что принуждена это сделать, честное слово, очень сожалею, но другого выхода вы мне не оставили, мисс Никльби.
Тут миссис Уититерли тряхнула головой – не гневно, а только добродетельно – и заметила с некоторыми признаками возбуждения, что боится, как бы у нее не возобновилось сердцебиение.
– Ваше поведение, мисс Никльби, – продолжала леди, – мне отнюдь не нравится, отнюдь! Я горячо желаю, чтобы ваши дела шли хорошо, но можете быть уверены, мисс Никльби, что этого не случится, если вы будете вести себя, как теперь.
– Сударыня! – гордо воскликнула Кэт.
– Не волнуйте меня, говоря таким тоном, мисс Никльби, не волнуйте меня! – довольно резко сказала миссис Уититерли. – Иначе вы принудите меня позвонить в колокольчик.
Кэт посмотрела на нее, но ничего не сказала.
– Не воображайте, пожалуйста, мисс Никльби, что, если вы будете так на меня смотреть, это мне помешает сказать вам все, что я намерена сказать, считая это своим священным долгом. Можете не устремлять на меня ваши взгляды, – сказала миссис Уититерли с внезапным взрывом злобы, – я не сэр Мальбери, да и не лорд Фредерик Верисофт, и я не мистер Пайк и не мистер Плак.
Кэт снова посмотрела на нее, но уже не с такой твердостью, и, облокотившись о стол, прикрыла глаза рукою.
– Если бы подобная вещь произошла, когда я была молодой девушкой,сказала миссис Уититерли (кстати, с тех пор прошло немалое время), – не думаю, чтобы кто-нибудь этому поверил.
– Да, я не думаю, что поверил бы, – прошептала Кэт. – Не думаю, что кто-нибудь мог бы поверить, если бы не знал всего, что я обречена переносить.
– Пожалуйста, не говорите мне о том, что вы обречены переносить, мисс Никльби, – сказала миссис Уититерли пронзительным голосом, совершенно неожиданным у столь великой страдалицы. – Я не желаю, чтобы мне отвечали, мисс Никльби. Я не привыкла, чтобы мне отвечали, и не допущу этого… Вы слышите? – добавила она, с явной непоследовательностью ожидая ответа.
– Я вас слушаю, сударыня, – ответила Кэт, – слушаю с удивлением, с большим удивлением, чем могу выразить.
– Я всегда считала вас весьма благовоспитанной молодой особой, если принять во внимание ваше общественное положение, – продолжала миссис Уититерли, – и так как ваша наружность свидетельствует о здоровье и вы аккуратно одеваетесь, то я заинтересовалась вами и продолжаю интересоваться, считая это в некотором роде моим долгом по отношению к почтенной старухе – вашей матери. По этой причине, мисс Никльби, я должна сказать вам сразу и прошу вас запомнить мои слова: я принуждена настаивать на том, чтобы вы немедленно изменили ваше весьма развязное обращение с джентльменами, посещающими этот дом. Право же, это неприлично, – сказала миссис Уититерли, закрывая при этих словах свои целомудренные глаза. – Это непристойно, просто непристойно!
– О! – вскричала Кэт, подняв глаза и сжимая руки. – Разве это не верх жестокости, разре человек способен слушать это? Разве мало того, что я страдала и днем и ночью, что я почти что пала в своих собственных глазах, от одного только стыда, общаясь вопреки своему желанию с подобными людьми? И на меня еще возводят это несправедливое и ни на чем не основанное обвинение!
– Будьте добры припомнить, мисс Никльби, – сказала миссис Уититерли,что, употребляя такие слова, как «несправедливое» и «неоснованное», вы, значит, упрекаете меня в том, что я говорю неправду.
– Да! – со справедливым негодованием сказала Кэт. – Выдвигаете ли вы это обвинение сами или по наущению других, мне все ясно. Я говорю, что оно подло, грубо, умышленно лживо! Может ли быть, – вскричала Кэт, – чтобы особа моего же пола могла смотреть и не видеть, какие мучения причиняют мне эти люди? Может ли быть, сударыня, чтобы вы были рядом и не замечали оскорбительной вольности, которую выражает каждый их взгляд? Может ли быть, чтобы вы не видели, как эти бесчестные люди, не питая ни малейшего уважения к вам и совершенно пренебрегая правилами поведения, приличествующего джентльменам, и даже пристойностью, преследовали только одну цель, когда явились сюда, и цель эта – осуществить свой замысел, направленный против беззащитной девушки, которая и без этого унизительного признания должна была бы надеяться на женское участие и помощь той, кто гораздо старше ее? Я не верю, я не могу этому поверить!
Если бы бедная Кэт хоть сколько-нибудь знала жизнь, она, конечно, не осмелилась бы, даже в том возбужденном состоянии, до которого ее довели, произнести столь неосторожные слова. Действие их мог в точности предвидеть более опытный наблюдатель. Миссис Уититерли встретила атаку на собственную правдивость с примерным спокойствием и выслушала с героической стойкостью отчет о страданиях Кэт. Но ссылка на неуважение к ней джентльменов привела ее в сильнейшее волнение, а когда за этим ударом последовало замечание касательно ее зрелого возраста, она немедленно упала на софу, испуская отчаянные вопли.
– Что случилось? – вскричал мистер Уититерли, врываясь в комнату. – О небо, что я вижу? Джулия, Джулия! Открой глаза, жизнь моя, открой глаза!
Но Джулия упорно не желала открыть глаза и завизжала еще громче. Тогда мистер Уититерли позвонил в колокольчик, заплясал, как сумасшедший, вокруг софы, на которой лежала миссис Уититерли, и истошно завопил, призывая сэра Тамли Снафима и упорно требуя какого-нибудь объяснения происходившей перед ним сцены.
– Беги за сэром Тамли! – закричал мистер Уититерли, обоими кулаками грозя пажу. – Я это предвидел, мисс Никльби, – сказал он, оглядываясь с меланхолическим и торжествующим видом. – Это общество оказалось ей не по силам. Все в ней, знаете ли, одна душа, все… до последнего кусочка.
После такого заверения мистер Уититерли поднял распростертую бренную оболочку миссис Уититерли и отнес ее на кровать.
Кэт подождала, пока сэр Тамли Снафим не закончил своего визита и не явился с сообщением, что благодаря специальному вмешательству милосердного провидения (так выразился сэр Тамли) миссис Уититерли заснула. Тогда она быстро оделась, чтобы выйти из дому, и, передав, что вернется часа через два, поспешила к дому своего дяди.
Для Ральфа Никльби день выдался весьма удачный, прямо-таки счастливый день. Когда он шагал взад и вперед по своему маленькому кабинету, заложив руки за спину и мысленно подсчитывая суммы, которые застряли или застрянут в его сети благодаря делам, проведенным с утра, рот его растягивался в жесткую, суровую улыбку, а твердость линий и изгибов, образовавших эту улыбку, и хитрое выражение холодных блестящих глаз как будто говорили, что, если беспощадность или хитрость могут увеличить прибыль, он не преминет прибегнуть к ним для этой цели.
– Прекрасно! – сказал Ральф, несомненно намекая на какую-то операцию этого дня. – Он бросает вызов ростовщику? Хорошо, посмотрим. «Честность – наилучшая политика», вот как? Испробуем и это.
Он остановился, затем снова стал шагать.
– Он рад, – сказал Ральф, растягивая рот и улыбку, – рад противопоставить свою всем известную репутацию и порядочность власти денег. «Презренный металл» – так он их называет. Каким безмозглым идиотом должен быть этот человек! Презренный металл! Как бы не так! Кто там?
– Я, – сказал Ньюмен Ногс. – Ваша племянница.
– Ну, так что с ней? – резко спросил Ральф.
– Она здесь.
– Здесь?
Ньюмен мотнул головой в сторону своей комнатки, давая понять, что она ждет там.
– Что ей нужно? – осведомился Ральф.
– Не знаю, – ответил Ньюмен. – Спросить? – быстро добавил он.
– Нет, – возразил Ральф. – Впустите ее… Постойте! – Он быстро спрятал стоявшую на столе шкатулку с деньгами, снабженную висячим замком, и на ее место положил пустой кошелек. – Вот теперь она может войти!
Хмуро улыбнувшись этому маневру, Ньюмен дал знак молодой леди войти и, придвинув ей стул, удалился; медленно уходя и прихрамывая, он украдкой поглядывал через плечо на Ральфа.
– Ну-с, – сказал Ральф довольно грубо, но все-таки в тоне его было больше добродушия, чем мог бы он проявить по отношению к кому бы то ни было другому. – Ну-с, моя… дорогая? Что у вас там еще?
Кэт подняла глаза, полные слез, и, сделав усилие, чтобы совладать со своим волнением, попыталась заговорить, но безуспешно. Снова опустив голову, она молчала. Ральфу не видно было ее лица, но он знал, что она плачет.
«Я угадываю причину, – подумал Ральф, некоторое время смотревший на нее молча. – Я угадываю причину. Ну-ну! – подумал Ральф, на секунду совсем растерявшись при виде терзаний своей красивой племянницы. – Велика беда! Всего несколько слезинок, а ей это послужит превосходным уроком, превосходным уроком».
– В чем дело? – спросил Ральф, придвигая стул и садясь против нее.
Его слегка смутила внезапная решимость, с какой Кэт подняла глаза и ответила ему.
– Дело, которое привело меня сюда, сэр, такого свойства, что вам должна кровь броситься в лицо и вам придется гореть от стыда, слушая меня, как горю я, рассказывая! Мне нанесли тяжелую обиду, мои чувства оскорблены, возмущены, ранены смертельно вашими друзьями.
– Друзьями! – нахмурясь, воскликнул Ральф. – Милая моя, у меня нет друзей.
– Значит, людьми, которых я встретила здесь! – воскликнула Кэт. – Если они вам не друзья и вы знали, что они за люди, о, тем стыднее вам, дядя, что вы ввели меня в их среду! Если вы подвергли меня таким испытаниям, потому что были обмануты в своем доверии или недостаточно знали ваших гостей, то и тогда вина ваша велика! Но если вы это сделали, зная их хорошо, – а теперь я думаю, что так оно и было, – то это величайшая подлость и жестокость!
Ральф отпрянул, приведенный в полное изумление этими откровенными словами, и бросил на Кэт самый суровый взгляд. Но она встретила его гордо и непоколебимо, и ее лицо, хотя и очень бледное, казалось сейчас, в минуту волнения, более благородным и прекрасным, чем когда бы то ни было.
– Я вижу, и в вас есть кровь этого мальчишки,сказал Ральф самым жестким своим тоном, когда вспыхнувшие ее глаза напомнили ему Николасв во время последнего их свидания.
– Надеюсь, что да! – ответила Кэт. – Я должна этим гордиться. Я молода, дядя, горести и трудности моего положения заставили меня склонить голову, но дольше я, дочь вашего брата, не хочу переносить эти оскорбления!
– Какие оскорбления, моя милая? – резко спросил Ральф.
– Вспомните, что произошло здесь, и задайте этот вопрос себе! – густо покраснев, ответила Кэт. – Дядя, вы должны – я уверена, что вы это сделаете, – должны избавить меня от общества гнусных и подлых людей, перед которыми я теперь беззащитна. Я не хочу, – сказала Кэт, быстро подойдя к старику и положив руку ему на плечо, – я не хочу быть вспыльчивой, я прошу у вас прощения, если вам показалось, что я вспылила, дорогой дядя, но вы не знаете, конечно вы не знаете, как я страдала. Вы не можете знать сердце молодой девушки – я не имею никакого права ждать этого от вас. Но, когда я говорю вам, что я несчастна, что сердце у меня надрывается, я уверена, что вы мне поможете. Я уверена, уверена!
Ральф мгновение смотрел на нее, потом отвернулся и стал нервно постукивать ногой по полу.
– Я терпела день за днем, – сказала Кэт, наклоняясь к нему и робко вкладывая маленькую ручку в его руку, – надеясь, что это преследование прекратится. Я терпела день за днем и должна была притворяться веселой, когда я была так несчастна. У меня не было ни помощника, ни советчика – никого, кто бы меня защитил. Мама думает, что они люди достойные, богатые, благовоспитанные, и как могу я, как могу я раскрыть ей глаза, когда ее так радуют эти маленькие иллюзии, а других радостей у нее нет? Леди, к которой вы меня поместили, не такая особа, чтобы я могла ей довериться в столь деликатном вопросе, и вот, наконец, я пришла к вам, к единственному другу, который здесь, близко,чуть ли не единственному другу, какой есть у меня на свете, – чтобы просить и умолять вас мне помочь!
– Как я могу помочь вам, дитя? – спросил Ральф, вставая со стула, и принялся шагать по комнате, снова заложив руки за спину.
– Я знаю, на одного из этих людей вы имеете влияние, – решительно заявила Кэт. – Разве ваше слово не заставит их тотчас же отказаться от этого недостойного поведения?
– Нет, – ответил Ральф, неожиданно повернувшись. – А если бы и заставило, я не могу сказать его.
– Не можете сказать его?
– Не могу, – повторил Ральф, останавливаясь как вкопанный и крепче сжимая за спиной руки. – Я не могу сказать его.
Кэт отступила шага на два и посмотрела на него, словно сомневаясь, не ослышалась ли она.
– Мы связаны делами, – сказал Ральф, балансируя то на носках, то на каблуках и холодно глядя в лицо племяннице, – делами, и я не могу нанести оскорбление этим людям. В конце концов что за беда? У нас у всех бывают свои испытания, и это одно из ваших. Иные девушки гордились бы, видя у своих ног таких поклонников.
– Гордились! – вскричала Кэт.
– Я не говорю, что вы не правы, презирая их, – продолжал Ральф, подняв указательный палец. – Нет, в этом вы проявили здравый смысл, как я и предвидел с самого начала. Ну что ж, прекрасно. Во всех других отношениях вы хорошо устроены. С вашим положением не так уж трудно мириться. Если этот молодой лорд ходит за вами по пятам и нашептывает вам на ухо бессмысленный вздор, что за беда? Страсть эта безнравственна? Пусть так: долго она не продлится. В один из ближайших дней появится что-нибудь новенькое, и вы будете свободны. А пока…
– А пока, – перебила Кэт со справедливым чувством гордости и негодования, – я должна быть позором для моего пола и игрушкой для другого, навлекать на себя заслуженное осуждение всех порядочных женщин и презрение всех честных и достойных мужчин, терять уважение к себе и быть униженной в глазах всех, кто на меня смотрит! Нет, этого не будет, хотя бы мне пришлось трудиться, стирая пальцы до кости, хотя бы я должна была взяться за самую грязную и тяжелую работу! Не поймите меня превратно. Я не опорочу вашей рекомендации. Я останусь в этом доме, куда вы меня поместили, пока не буду вправе покинуть его по условиям моего соглашения, но помните: тех людей я больше не увижу! Когда я оттуда уйду, я спрячусь от них и от вас, и, принявшись за тяжелый труд, чтобы содержать мать, я буду по крайней мере жить спокойно и верить, что бог мне поможет!
С этими словами она махнула рукой и вышла из комнаты, оставив Ральфа Никльби застывшим, как статуя.
Закрыв дверь, Кэт едва не вскрикнула от удивления, обнаружив Ньюмена Ногса, стоявшего в маленькой нише в стене, словно воронье пугало или Гай Фокс, спрятанный на зиму в чулан. Но у нее хватило присутствия духа сдержать себя, так как Ньюмен приложил палец к губам.
– Не надо, – сказал Ньюмен, выскользнув из своего тайника и провожая ее через холл.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109