А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

– Долгий, витиеватый вопрос, в нем крылась и угроза, и шантаж («при вашем служебном положе­нии»), хан говорил в своей обычной манере, льстивой и ковар­ной одновременно.
Акрамходжаев потянулся через дастархан и пододвинул к себе тарелку с тонко нарезанными лимонами, хозяин после неприятных сообщений заметно утерял хлебосольность. Про­курор намеренно тянул время, готовил хозяина загородного дома к главной новости, от того, как он ее примет, и зависел успех задуманного Сенатором.
Ответ требовал определенной деликатности, такта, ведь хан Акмаль уже сказал «о моей судьбе за моим дастраханом», прокурор почему-то вспомнил древний обычай у Тимуридов, к чьим предкам аксайский Крез постоянно себя причислял и бахвалился – гонца, доставившего неприятную весть хану, всегда казнили. Сегодня он невольно находился в роли подоб­ного вестника.
– Вариантов-то, к сожалению, – начал он осторожно, – уже, считай, нет. Вашим делом занят следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР, помогают ему коллеги-следователи из КГБ, они настолько остерегаются утечки информации, что даже я мало чем располагаю по ваше­му делу, кроме того, что сказал. Вы, наверное, знаете, кого уже успели арестовать и в Ташкенте, и в областях, и можете представить, в каком свете они выставили вас и вашего друга Шарафа Рашидовича. Ну тому ни холодно ни жарко, он на том свете, и пусть земля ему будет пухом, но теперь все стрелы, как я вижу, сосредоточены на вас, тем более, сделав себе харакири, ушел из жизни каратепинский хан, а Анвар Абидович Тилляходжаев решил признанием и покаянием вымолить себе жизнь, и он, видимо, вас не щадит, вы ведь с ним долго сопер­ничали…
– Сволочь! – вырвалось вдруг зло у Иллюзиониста. – Однажды я ударил его плетью и сожалел об этом долго, теперь жалею, что не забил его до смерти! – прозвучало как взрыв, короткий и мощный, хана впервые за весь вечер прорвало, но он тут же затих, сник. Враз опали крутые плечи под тонким шелковым халатом, и тяжело опустилась бритая голова, всем видом он выказал смиренность судьбе и обстоятельствам, и прокурор подумал, что подоспел момент сказать главное.
– Выход один. Вам нужно уезжать, пока не поздно.
– Куда? – раздался покорный голос аксайского Креза, притупивший внимание прокурора.
– Ну тут варианты есть, и даже на выбор, – воодушевился гость, – вам подойдут районы с компактным проживанием узбекского населения, а такие оазисы есть в Южном Казахста­не, Чимкентской, Джамбульской и даже Алма-Атинской обла­стях, на всей территории Таджикистана, включая и столицу Душанбе, есть такие места и в Киргизии, особенно в Ошской области, есть поселения в Туркмении, особенно их много вблизи Хорезма и Чарджоу. Там вы не будете ощущать ото­рванности от своих корней, снимается языковый барьер, вам будет понятна психология и образ жизни вашего окружения, эта та самая среда, где вы сумеете незаметно раствориться. Есть и крайний вариант, пока идет война в Афганистане и Термез прифронтовой город, я могу переправить вас через Амударью, или, как говорят военные, – через речку, контрабандистами эта дорога хорошо освоена. Там более двух мил­лионов узбеков живут кучно, и оттуда вам не заказана дорога ни в одну мусульманскую страну, где обитают сунниты, в Тур­цию, например, или Кувейт, а может, даже в Саудовскую Ара­вию со священной Меккой. Но этот путь, я должен сразу оговориться, обойдется вам недешево.
– Ну, вариант с Афганистаном снимем сразу, я хотел бы умереть на своей земле, там я пропаду с тоски. А в остальных случаях пойду дорабатывать до пенсии куда-нибудь завхозом или ночным сторожем? – убаюкивал бдительность Сенатора обладатель двух Гертруд,
– И это я предусмотрел, – клюнул на удочку хана Акмаля гость. – Я приготовлю вам не только новый паспорт с какой-нибудь традиционной для восточных народов фамилией, но и пенсионную книжку, все на законных основаниях, это в наших силах. Оформим небольшую, скромную, как у большинства трудящихся, пенсию. Заранее приглядим вам приличный дом с хорошей усадьбой, и переждете-пересидите всю эту пере­стройку, гласность где-нибудь в тиши. Если же что-то изме­нится в жизни страны, как рассчитывают многие уважаемые и авторитетные люди, вернетесь из изгнания живым и невреди­мым назло своим врагам.
– Неплохая идея, неплохая, по крайней мере звучит убе­дительно, – сказал Иллюзионист, расправив плечи и при­ободрившись. – Давайте-ка, Сухроб-джан, выпьем еще, я что-то протрезвел от всех ваших сообщений.
Выпили. Прокурор вновь долго и тщательно закусывал, давая возможность разговориться хозяину дома, судя по лицу о чем-то лихорадочно соображавшему. На разговор он оказал­ся пока не настроен, а вот вопросы прозвучали резонно.
– А зачем вам, Сухроб-джан, преуспевающему функционе­ру, попавшему в струю нового времени, нового мышления, пытаться спасти меня, или, говоря юридическим языком, уве­сти от ответственности? Зачем вам этот риск? В изгнании, или, точнее, в бегах, я вряд ли смогу вам чем помочь. Отчего такая забота, когда все от меня отвернулись, бросили на про­извол судьбы, как вы выразились? Ведь даже сам Первый, не­когда спасший меня и кому я помог подняться на этот пост, не протягивает мне руки помощи, наверное, считая, что я уже со­всем обреченный. Какие же планы у вас и кого вы представляе­те?.. Ни один из ныне сильных, как я уразумел, для вас не ав­торитет, не интересен, и вряд ли в вашей перспективе для ко­го-то из них есть место. И опять напрашивается вопрос – по­чему ваш выбор пал на меня, человека из старой затасканной колоды, представляющего самую черную ее масть – пиковую?
«Ничего себе тугодум, – подумал прокурор, – вопросы в лоб и требуют таких же прямых ответов, иначе не поверит, по­думает ловушка какая-нибудь».
Сухроб Ахмедович закурил сигарету, чтобы иметь паузу для обдумывания ответов, и не спеша, но твердо начал, как бы продолжая давно выношенную мысль:
– Вы правы, ваши наблюдения поразительны, я действи­тельно не ставлю ни в грош никого из тех, кого вы назвали, хо­тя они до сих пор на коне. Скажу больше, раз уже пошел такой прямой и откровенный разговор, если я не ставлю в один ряд с ними Тулкуна Назаровича, к которому все-таки испытываю симпатию, то в моих планах на дальнейшее нет места даже для него, иначе бы я согласовал с ним визит к вам, все это отрабо­танный пар, заигранная колода, вчерашний день, они продви­гались и работали в иной обстановке, в ином времени, к кото­рому при любых переменах возврата больше нет. Большинст­во из них не знало настоящей борьбы в жизни, конкурентно­сти, им все досталось на блюдечке с голубой каемочкой: кому по родству, кому по землячеству, кому по происхождению, ко­го-то из них сажали на пост те или иные люди, подобные вам, чтобы иметь наверху своего человека, а точнее, марионетку. Сегодня они в такой растерянности, в какой не пребывает ни один слой населения. Они озабочены одним: как выжить, как сохранить привилегии, ничего не меняя. А чтобы что-то пере­страивать, надо иметь мысли, знания, желание, – а они привыкли к руководящим указаниям сверху на все случаи жизни, а готовых рецептов новой жизни не оказалось ни у кого. И день ото дня становится очевидным, что священные для них догмы давно мертвы. И послушание, оказывается, не есть главная добродетель, требуется инициатива, мысль, суждение и высказанное вслух, желательно публично, собственное мне­ние, все то, что еще вчера порицалось и подавлялось. Конечно, еще многие по привычке важничают, молчаливо хмуря высокие лбы, выдавая импотентность за воздержание, да сроки-то неумолимо проходят, как ни оттягивай конец, становится оче­видным, кто есть кто и кому какая цена. Разве в такой ситуа­ции им до вас, Акмаль-ака, каждый форсирует ближайшие планы, рвет последнее, что можно еще урвать из кормушки: квартиру, машину, дачу – для себя, детей, впрок, на всякий случай, вот чем сейчас они заняты, им ли до судьбы Арипова, до судьбы Отечества? Могу ли я рассчитывать на таких людей?
Гость, сбрасывая пепел сигареты, украдкой глянул на хо­зяина дома, какое впечатление производит на него его эмоци­ональная речь, но по отрешенному лицу хана было трудно что-либо понять, но в том, что он слушал внимательно, Сенатор не сомневался, и лениво смеженные веки говорили не о безразли­чии, наоборот, наверняка он прятал глаза, боясь прежде време­ни выдать свое отношение к разговору.
– Теперь что касается вас. Почему мой выбор пал на вас, почему я решил протянуть руку помощи? У англичан есть по­хвала «Селф мейд мен» – это значит: человек, сделавший себя сам. Поговорка в полной мере относится к вам, но и она при всей своей щедрости не полностью характеризует вас. Вы не только создали себя сами, вознесли так высоко в обществе, как только возможно, но и создавали других по своему желанию и усмотрению. Вы имели колоссальное влияние на Шарафа Рашидовича, вам его преемник обязан избранием в Белый дом, да и был ли в последние десять лет человек в Узбекистане, воз­несшийся круто, минуя вас, думаю, что нет. Не будучи про­фессиональным политиком, вы и есть настоящий политик, наверное, единственный на сегодня в крае. Отдать вас в руки правосудия в шаткое, неустойчивое время, когда нет ясности ни в чем, было бы непростительной ошибкой. А вдруг все вер­нется на круги своя и обществу вновь потребуется сильный че­ловек, жесткая рука? А где его взять? Опять возникнет дефи­цит, как сегодня, на инициативных, самостоятельных, чест­ных. А те, кого мы упоминали сегодня и на кого я не намерен рассчитывать впредь, готовы служить любой идее, любой вла­сти, лишь бы сохранить привилегии, для них социализм, ка­питализм, фашизм – все без разницы, такие и продадут в любую минуту, как предали вас.
Я не знаю досконально всех ваших идей – ни политиче­ских, ни хозяйственных, ни национальных, но вы уверенно претворяли их в жизнь и, судя по первоначальному впечатле­нию, вряд ли собираетесь отступать, перестраиваться, мне это больше по душе, чем бесхребетность, беспринципность. За ва­ми реальное знание ситуации в крае, знание души, традиций и чаяний народа, наверняка не исчерпано до конца и ваше поли­тическое и финансовое влияние на события, – осторожно за­кинул удочку прокурор.
Хан Акмаль по-прежнему слушал, прикрыв глаза, но руки его нервно перебирали четки, и на скрытый вопрос гостя он никак не реагировал, и тот продолжал.
– Спасая вас, я не ставлю никакой конкретной цели, хотя, может быть, я вас о чем-то и попрошу, но об этом позже. Убежден, такой человек, как вы, заслуживает помощи, несмот­ря ни на какие ошибки, заблуждения, злоупотребления, навер­ное, этого требовали какие-то высшие цели, интересы, пока неведомые мне.
Теперь самая трудная и последняя часть вашего вопроса – кого я представляю, кто стоит за мной и какие цели преследую я сам? Что бы я ни сказал по этому поводу, покажется неубедительным, а порою даже ложью. Возможно, я покажусь вам человеком с непомерным тщеславием, пытающимся взять груз не по плечам, – судить вам. Шаг к тому, что затеял, я сде­лал – сижу перед вами. Наверное, Акмаль-ака, вы отдаете себе отчет, что сегодня безвременье, безвластие, хотя видимость ее и сохраняется. Отсюда неустойчивость, неопределенность во всем, и потому на данный момент я никем не уполномочен ве­сти переговоры с вами, никто не стоит за мной, я пока пред­ставляю самого себя.
От неожиданности хан Акмаль выронил четки и поднял помутневшие то ли от выпивки, то ли от внутреннего напря­жения глаза и, не скрывая разочарования, злобы, спросил строго:
– А кто вы такой, чтобы игнорировать всех и так высоко возносить себя?
Сенатор рассчитывал на эту реакцию и, чтобы сбить пыл хану, вновь потянулся за сигаретой, оказавшейся последней в пачке.
– Кто я такой? – сказал он, закурив. – Человек не расте­рявшийся, реально знающий обстановку на сегодня, в буду­щем имеющий возможности оказывать влияние на события в крае, как вы прежде. А если еще откровеннее, я хочу заменить вас, природа не терпит вакуума, ваше место все равно рано или поздно кто-нибудь займет, я решил, что мне это по силам. И вам, наверное, лучше знать своего преемника в лицо. Ваши друзья, имея власть, проворонили ситуацию и сегодня без со­жаления отдают вас на заклание, и если я, единственный, про­рвался к вам с помощью, не логично ли благословить меня, назначить своим преемником?
Аксайский Крез засмеялся сначала тихо, а затем зашелся в громком, истерическом хохоте, гость не сразу понял, то ли это искусственная, деланная веселость, то ли хозяину действи­тельно смешно, а может, опять какой-нибудь трюк, чтобы сбить его с толку, следовало спокойно выждать и не любопыт­ствовать.
Насмеявшись вдоволь, хозяин вытер слезившиеся глаза и сказал, улыбаясь, вполне искренне:
– Вспомнил один старый случай, о нем лет двадцать на­зад печатали в газетах. Помните, в Конго при Чомбе арестова­ли нашего корреспондента «Известий» Николая Хохлова? Так вот, он беседует со своим сокамерником в тюрьме, естествен­но, о политике. Сосед по нарам разъясняет корреспонденту по­зицию своей партии, программу, цели, часто упоминает пыш­ное ее название. Идеи партии настолько привлекательны, сме­лы, пронизаны духом демократии, свобод, что наш журналист не выдерживает и честно признается, что, к сожалению, не знает ни этой партии, ни ее численности, ни где размещается ее штаб-квартира, хотя и живет в Браззавиле давно. Заключен­ный не смущается неведением корреспондента известной га­зеты и говорит, что не мудрено, вы и не могли знать об этой партии ничего. Вконец смущенный Хохлов спрашивает – она что, тайная? Да нет, отвечает коллега по несчастью, – не тай­ная, но дело в том, что эту партию я придумал здесь, в тюрьме, в этой камере, и пока состою в ней один, но место генерально­го секретаря я решил зарезервировать за собой, идеи все-таки мои! Не кажется ли вам, что ваши амбиции в чем-то схожи, уважаемый товарищ Акрамходжаев?
– Да, действительно, история смешная. Наверняка нечто подобное происходит сейчас и у нас в стране. Пользуясь де­мократией, свободой слова, терпимостью к разным идеям, и у нас развелось немало людей, подобных вашему генсеку без партии из Конго. Но в остальном я все-таки с вами не согла­сен. Для начала хотя бы то, что я нахожусь на свободе, а сегод­ня в условиях Узбекистана, когда расчищаются рашидовские конюшни по аналогии с авгиевыми, мало кто может дать га­рантии на этот счет, у многих рыло в пуху. Даже в вашем поло­жении, при ваших регалиях, связях, деньгах шансов остаться на свободе никаких, это однозначно, на что же рассчитывать остальным?
Сенатор увидел, как побледнело лицо у Креза, он вроде со­бирался что-то сказать или даже прервать его, но сдержался, удар был нанесен сильно и вовремя. Действительно, смеется тот, кто смеется последним.
– Теперь насчет тех, кого я представляю, или, по-конголезски, о членах партии, о программе. Повторяю, сегодня не время формировать ни единомышленников, ни определять какую-нибудь стратегию. Пусть все пройдут проверку временем, выдержат беспрецедентную чистку, а потом я определюсь, буду знать, на кого можно положиться и у кого какие взгляды на самом деле. Мое нынешнее служебное положение напоминает мне работу рентгенолога, я вижу всех, кого хочу, насквозь. А насчет программы – спешить тоже не следует, неизвестно, ку­да еще страна повернет.
Прокурор почувствовал, что в разговоре произошел какой-то перелом, и, судя по растерянности хана, в его пользу, и он уже уверенно продолжал:
– Обстоятельства, дорогой хан, и определят и стратегию, и тактику, и людей, которые лучше всего подходят для этого. Вы формировали правительство и партийный аппарат на свой лад, делали ставку на людей, которые ныне предали вас. Впро­чем, оговорюсь, предательство я бы пережил, если за ним сто­яла цель, но я не могу пережить их растерянности, трусости, никчемности. Вы можете хотя бы сегодня понять, что все, кого двигали много лет, сказались полными ничтожествами, не способными даже защитить себя, где уж тут думать об Отече­стве. Всю жизнь метались между официальным курсом и ва­шими желаниями, а сегодня не могут прибиться ни к тому, ни к другому берегу, потому что везде опасно и нигде нет гаран­тий, а эти люди живут только при гарантии их привилегий. А то, что за привилегии следует бороться или их защищать, они к этому не приучены, готовы служить при ясной погоде и по­путном ветре, а сегодня штормит…
– Тут вы в точку попали, Сухроб-джан, не на тех людей мы ставку дали, не ту породу вывели, – спокойно поддержал Ил­люзионист.
– Вот именно, метко вы сказали – не та порода. Ныне они ни народу не подходят, ни власти, оттого и злобствуют, меша­ют перестройке, лежат бревном, да что там бревном, железобетонной глыбой на путях обновления.
– Перестройки? – переспросил ехидно хан Акмаль.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50