А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Дело было в том, что я чувствовала, что тут что-то не так. Хотя бы потому, что ей не нравилась тема. И, если честно, мне казалось странным, что Улитин, в аварии не пострадавший, смотался за границу якобы для лечения, оставив ее тут. А потом вообще ее бросил — хотя лечение оплатил вперед. Словно покупая ее молчание.
— Ира, а вы ведь знаете, что это совсем не случайность была. — Я произнесла это уверенно, твердым голосом, показывая, что любезности кончились.
Все равно она не соби-. ралась мне ничего рассказывать по делу — а подробности их романа мне были малоинтересны. Так что если я ошиблась насчет того, что она о чем-то умалчивает, — то в любом случае ничего не теряла. Да, разговор на этом должен был завершиться — так он ведь толком и не начинался. Конечно, будь у меня еще час, возможно, я бы вытянула из нее что-то — но сейчас готова была поставить на карту эту туманную перспективу. — Вы это знаете — и кто мог убить Улитина, вы тоже знаете. Я не утверждаю, что вы знакомы с той девушкой, которая была с ним в машине в тот вечер, — но что ему угрожало что-то и кто-то, вы в курсе. Поверьте, я и сама примерно представляю, кто это мог быть: либо кто-то из «Нефтабанка», либо бандиты. Прошлым летом на юбилее банка он людей приглашал авторитетных — помните? То, что у них были деловые отношения, я знаю, — и очевидно, что они могли испортиться из-за того, что он не хотел уходить из банка, или из-за того, что ушел. Вы не помните, кстати, как их звали — Улитин ведь вам точно говорил, кто они и откуда…
— Я же тебе сказала — не говорил он со мной о делах! — На лице ее появилась не просто злость, но даже ненависть. — А знакомых у него столько всяких было — я их всех помню, что ль? Он, может, и с Ельциным знаком был — мне откуда знать, он же меня с собой не везде таскал. А когда таскал и разговоры были по делу, без меня говорил. И все. А сейчас ты иди, слышишь, — ко мне скоро народ припрется. Тебе ж проблемы не нужны — ну и иди. Думаешь, с Андреем разошлась, так я теперь одна, что ли? Ты еще полчаса посиди, человек ко мне приедет — вот он тебя спросит, что ты за журналист и чего мне тут мозги трахаешь! И адвокат у меня есть — не то напишешь, разберутся с тобой! Вали на х…й, слышишь?!
Это было лишнее, это было слишком грубо и до беспомощности неубедительно — но я понимала, что она ищет любой способ от меня избавиться. Я действительно приперлась без приглашения, меня тут не ждали и не хотели видеть — я напоминала о неприятных минутах и днях и еще требовала информации. И ей очень хотелось, чтобы я ушла. Тем более что она умалчивала о чем-то — наверняка умалчивала, именно потому и разозлилась так. Но я не могла уйти без результата, офаничившись предположениями и сомнениями, — я должна была использовать все методы убеждения.
— Туда — всегда с удовольствием. — Я улыбнулась ей мягко, и ее злость прошла сквозь меня, не встретив ожидаемого сопротивления, сразу ослабнув. — Вы очень добрый человек, Ира. И потому мне очень жаль, что я вас огорчила, — и жаль, что вы мне не помогли. Жаль, что вы не хотите анонимно — а-но-ним-но — помочь мне в расследовании убийства человека, который долгое время был вашим любовником и кое-что для вас сделал, хотя бы в материальном плане. Возможно, вам стало на него плевать после того, как он вас бросил…
— Да, плевать, плевать! — Ее бесило, что я не иду на конфликт, ей хотелось, чтобы я тоже разоралась, а потом хлопнула дверью. — Плевать, усекла?
Да, год почти трахались, да, бабки давал, хату и тачку купил, и еще всего — так он и других потрахивал на стороне, усекла? Все, вали, если проблемы не нужны…
— Хорошо, Ира, я пойду, — произнесла вежливо, вставая. — Обещаю через неделю прислать вам по почте номер газеты. И обещаю, что там будет ваша фотография и ваши имя и фамилия. И упоминание, в каком университете вы числитесь. А еще там будет сказано, что вы знаете, кто убил Улитина, но боитесь об этом сказать. Да, адрес ваш я, кстати, тоже дам — на всякий случай, если кто заинтересуется. Милиции интересно будет с вами пообщаться — а может, и еще кому…
Я очень медленно это сказала, подчеркивая каждое слово. И взяла паузу, глядя ей в глаза. А потом повернулась и медленно пошла в сторону холла.
— И кому же со мной интересно пообщаться будет — кроме милиции? — В голосе был злобный сарказм. — Думаешь, деньги мне присылать будут как жертве несчастной любви? Давай, печатай адрес — на процент тебя возьму…
Я остановилась, не дойдя пары шагов до двери, — признаюсь, я очень неспешно шла, почти по-черепашьи, как бы любуясь напоследок ее квартирой, обозревая все вокруг, на самом деле ожидая ее реплики. И, услышав ее, повернулась, хотя и не сразу, как бы раздумывая, стоит ли отвечать. И посмотрела на нее устало.
— Нет, Ира, — я думаю, к вам человека пришлют. Пришлют те, кто в курсе, что вы можете кое-что знать. Кстати, говорят, Улитин остался кучу денег должен конкретным людям — так что за долги его могут квартирку у вас изъять и прочие его, так сказать, дары. А если они прочитают, что у вас есть свое мнение насчет того, кто мог его убить, — боюсь, что могут изъять и кое-что другое. По сравнению с чем потеря квартиры покажется пустяком…
Мне хотелось бы сказать, что она замолчала убито, поникнув головой. Но это, увы, было не так. Потому что она начала. ругаться — буквально взорвалась, разбрызгивая по огромной студии осколки матерных слов, употребляемых с чувством и весьма грамотно. Но я была уже в холле, скрывшись от них, пережидая артобстрел, — а они свистели бесплодно по комнате-студии, впиваясь в стены и рикошетя — но не достигая той цели, ради которой были пущены в полет.
Мне было жаль, что вышло именно так — потому что я ждала другого. Я ждала, что она все оценит и меня остановит. Она ведь не знала, что угроза моя пуста — что мои принципы мне не позволят поступить так с ней, даже если она этого заслуживала. Но у нее, такой спокойной, холодной и наверняка расчетливой, наверняка точно знающей, чего она хочет от жизни, эмоции возобладали над рассудком.
Я должна была дать ей последний шанс. То есть последний я уже давала, так что это был, если можно так выразиться, послепоследний. И я, надев пальто и посмотрев на себя в зеркало, пошла обратно, остановившись на пороге студии, в которой уже воцарилась тишина.
— Я очень сожалею, что так получилось, Ира. — Я говорила искренне, и мне хотелось верить, что она это почувствует — если вообще способна сейчас что-либо чувствовать, кроме ненависти ко мне. — И несмотря на ваши угрозы и вашу ругань, мне не хочется писать то, о чем я вам сказала. Но вы не оставили мне выбора…
Она молчала. Сидела в своем кресле, большом и красном, и курила нервно, не глядя на меня, — и не собиралась ко мне поворачиваться. И я, подождав пару минут, развернулась и двинулась к входной двери. Намеренно долго копаясь с тремя достаточно хитрыми, но, увы, не сейфовыми замками, специально издавая как можно больше шума. Не услышав за их металлическими звуками ее шагов.
— А если расскажу — между нами останется?
Я буквально застыла, услышав вопрос, я ведь не знала, что она вышла сюда за мной.
— Ни моего имени, ни фото, ни адреса — ничего не будет? А гарантии какие?
— Не будет ничего, — ответила тихо, судорожно думая, как быть с переданным мне Середой документом о покупке квартиры, который сбиралась поместить в газете, — и решая, что в принципе можно обойтись без него, просто упомянуть, что он у меня есть. Потому что слово надо держать. Обманешь одного — обязательно обманешь другого, и пусть об этом, может, никто и не узнает, но я-то буду знать. — Что касается гарантий — то их, разумеется, нет. Кроме моего слова. А если вы меня спросите, можно мне верить или нет, я вам отвечу, что можно. Потому что я не заинтересована в том, чтобы вам было плохо, — назову я ваше имя или нет, за статью мне заплатят одну и ту же сумму. И между прочим, денег за молчание я у вас не прошу. Нет у меня никакой выгоды, понимаете, Ира?
Я надеялась, что это она поймет — типичная представительница молодого поколения, высокопарно выражаясь, дитя материального века. В том, что касается морали, — не поймет. А в том, что касается выгоды, — должна.
— Ладно, пойдем обратно в комнату. — Дитя материального века, быстро просчитав все на внутреннем калькуляторе, кажется, сделало наконец свой выбор.
— Чай еще будешь?
— Конечно! — откликнулась с энтузиазмом, хотя мысль о глотке бурды странного цвета и вкуса вызвала у меня отвращение. — Чай просто фантастический — обязательно буду…
Глава 20
— Это Юлия Ленская из «Молодежи Москвы». — В трубке пищало и скрипело, как это периодически бывает, когда звонишь на мобильный. Но я успела разобрать, что тот, кто мне ответил и поинтересовался моей персоной, — это совсем не тот, кто мне нужен. — Я могу услышать Вадима?
— А… — Обладатель этого голоса явно меня знал — в-смысле, видел или обо мне слышал. — Слушай, он в конце месяца только объявится, по делам улетел.
У тебя что срочное? Проблемы, говорю?
Это было приятно — то, что он интересуется моими делами. Я, впрочем, не сомневалась, что вся кисинская бригада знает о моем существовании, — иметь своего человека в такой газете, как наша, престижно. Хотя я не выполняю заказы братвы, я только помогаю, если просят и если вижу, что просьба нормальная и выполнить ее можно. Но все равно считаюсь своей — и, судя по его вопросу, все кисинские люди знают, что, если у меня проблемы, мне надо помогать.
— Да нет, спасибо, все в порядке. — Я поколебалась, раздумывая, не сказать ли ему, что Кисин обещал меня кое с кем свести и я хотела узнать, говорил ли он с теми людьми. Но это был не телефонный разговор, а к тому же Кисин и не обещал ничего конкретного. — Я тогда перезвоню…
— Лады, — легко согласились на том конце. — Удачи. Я хмыкнула, кладя рубку на рычаг. Пожелание удячи было не совсем уместным — по крайней мере с моим расследованием удача мне больше не требовалась, — но все равно приятным.
Тем более что я собиралась засесть сегодня за материал — и в понедельник его сдать. Потому что встречаться больше было не с кем, да и выяснять в принципе нечего. Все уже и так было понятно. И то, что Кисин мне не перезвонил насчет тех людей, только подтверждало, что я сделала правильный вывод. Да к тому же нельзя было исключать, что он и не собирался с ними связываться — потому что знал или подозревал то же, что сначала подозревала, а теперь уже точно знала я.
На часах было восемь тридцать пять — я проторчала у моей новой подруги в Крылатском почти три с лишним часа, вернувшись домой только к семи. И вот уже больше часа слонялась из комнаты в комнату, меряя шагами небольшую свою квартиру. Приехала, приняла душ, надела любимый домашний халат и начала шляться взад-вперед бессмысленно, периодически закуривая в одной комнате и туша сигарету в другой. Ощущая легкую дрожь внутри, не дававшую сидеть на одном месте.
У меня всегда такое состояние, когда сбор фактуры закончен и пора садиться за материал. Ненавижу слово «ман-драж» — поэтому то, что со мной происходит вот уже в тысячный, а то и в десятитысячный раз, я называю «возбуждением». Самое точное слово — даже если учесть, что обычно его употребляют в сочетании со словом «сексуальное».
Особенно если это учесть. Потому что написание материала очень похоже на секс. Потому что я буквально сливаюсь с компьютером, и голова отключается, и все происходит на подсознании — которое заставляет меня делать нужные движения, в смысле, выстраивать материал так, как надо, и вставлять тот или иной факт в тот или иной абзац.
Я действительно не отдаю себе отчета в том, что делаю. И время за компьютером пролетает незаметно, и руки сами бегают по клавишам, и образы рождаются сами по себе, и слова как бы самостоятельно складываются во фразы и предложения. А меня нет, я вся в процессе, я отдаюсь ему целиком и полностью, в нем растворяюсь. А когда дело подходит к концу — это как приближение оргазма.
Которое торопишь и в то же время оттягиваешь.
А потом на белом экране появляется многоточие — точку я ненавижу, она слишком финальна для меня, слишком категорична, — и все кончается. Дрожь еще есть, конечно, но она уже спадает, и написанное читается уже отстранение, как чужой какой-то текст. А потом палец вдавливает клавишу, и экран гаснет. И внутри пустота, потому что все кончилось.
Творчество — процесс странный. Если это призвание, а не ремесло, если в процессе не участвует голова. Один извeстный скульптор, у которого когда-то давным-давно брала интервью, сказал мне интересную фразу — что сам никогда не знает, что у него в итоге получится, потому что это материал его ведет вперед.
Глина, гранит, дерево — они ведут, но не мозг. А у меня это больше похоже на секс с идеальным партнером. Такой своеобразный секс — потому что когда все кончилось, нет никакого желания тут же повторять еще. Слишком полной была отдача, слишком мощным оргазм.
Но сейчас было восемь тридцать семь — а за компьютер я обычно садилась в одиннадцать, а то и в двенадцать. Отключала телефон, чтобы никто не отвлек, и садилась — и максимум через два часа, выплеснув все, что было внутри, вставала, испытывая полное опустошение. С тоской думая, что надо еще раз прочитать текст, чисто на случай опечаток, потому что, кроме орфографии, я никогда ничего не правлю — свято веря, что то, что выплескивается подсознательно, куда лучше того, что можно придумать осознанно. И что первый шаг, в смысле первая версия написанного, всегда самая верная.
Если честно, я ненавижу читать текст во второй раз — и хорошо, что в компьютере есть автоматическая правка, которая сама скачет по тексту, выделяя слова с ошибками. А так возникает ощущение, словно смотришь плохую копию совсем недавно виденного на большом экране фильма. Там все ярко было и красиво, — а тут картинка прыгает, и краски тусклые, и звук плывет, и в сюжете вроде бы не все гладко.
Когда я начинала работать в газете, я умудрялась собственные материалы перечитывать раз по десять, прежде чем их сдавала, — все к совершенству стремилась. Пока не поняла, что если это творчество, то писать надо только один раз — что называется, набело. И ни в коем случае нельзя перечитывать ни сразу, ни на следующий день, и вылеживаться написанному нельзя давать, даже если материал не срочный, — лучше сразу сдать. И вот уже лет семь именно так я и поступаю. Раньше вообще на машинке печатали — волей-неволей потом еще раз просмотришь. А с тех пор как я купила себе компьютер, все стало куда удобней.
Напечатала, проверила ошибки, перегнала на дискету и ее и принесла в редакцию — даже распечатывать ничего не надо.
Я поискала взглядом пачку «Житана» и случайно уткнулась глазами в стоящий в углу спальни электронный будильник — специально поставила его в угол, чтобы он действительно будил. Поставишь его прямо у постели — все, беда: выключишь автоматически, когда зазвонит, и снова заснешь. А так пока встанешь, пока дойдешь, есть время проснуться и сказать себе, что пора вставать. Я, правда, проклинала его частенько по утрам, когда он вырывал меня из сна, — но все равно оставляла в углу, и он посверкивал оттуда злобно ярко-зеленым экраном, на котором жирными восклицательными знаками высвечивались четыре цифры. Сейчас — двадцать сорок одна.
Садиться работать было рано — но и заниматься ничем другим я не могла, потому что у меня уже начался подготовительный период. Это когда в голове бродят мысли по поводу материала, идеи всякие рождаются по поводу входа, или концовки, или заголовка. И сменяют друг друга размытые картинки тех встреч и событий, которые должны лечь в основу статьи. И голоса вспоминаются, и содержание разговоров, и значимые факты, и все это как-то там переваривается без моего участия и смешивается и сортируется — чтобы потом, когда я сяду за компьютер, выплеснуться в текст.
Сигарет не было видно, и я вышла в гостиную, обнаружив пачку на столе.
И закурила, задумчиво проследовав на кухню. Говоря себе, что, наверное, стоит сварить кофе — аппетита все равно нет, да и ничего неохота готовить в таком состоянии, а вот кофе не повредит. И что-нибудь сладкое — чтобы мозги получше работали.
Я усмехнулась, покачав головой. Укоряя себя за то, что попыталась нарушить, так сказать, сухой закон. В смысле подбить себя на то, чтобы съесть еще одно пирожное. Хотя сегодня съела уже два, выполнив и даже перевыполнив дневную норму. Просто в пластиковой коробочке, которую я купила в булочной недалеко от дома, пирожных было пять — и они не давали мне покоя. Изобретая веские доводы в пользу того, чтобы я их съела.
Где-то совсем недалеко, а именно в ванной, находился неустанно взывающий к моей совести судья — напольные весы. Но в ванную я не собиралась, в ближайший час по крайней мере, — а холодильник был совсем близко. И спрятанные в нем три чудесные «картошки», три шоколадных батончика, щедро политых глазурью и украшенных белым кремом.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51