А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

«Понятное дело, — думала она, — ему все женщины покоя не дают. Пытаются убедить его, что он стал отцом».Снедаемая любопытством, она не выдержала и рискнула приотворить дверь.— Вы просили кофе, сударь, — робко произнесла она.— Не просил, но принесите, — ответил папаша Табаре.Он попытался выпить кофе одним глотком, но обжёгся, и боль мгновенно вернула его к действительности.— Горячо, черт возьми! — проворчал он. — Проклятое дельце совсем вывело меня из равновесия. Верно, я принимаю все слишком близко к сердцу. Но кто, кроме меня, может, пользуясь только логикой, восстановить все, что произошло? Уж, конечно, не бедняга Жевроль! То-то он будет посрамлён, то-то будет злиться! А не навестить ли мне господина Дабюрона? Нет, рано ещё. Нынче ночью я должен обдумать некоторые обстоятельства, привести мысли в порядок. С другой стороны, ежели я останусь здесь в одиночестве, вся эта история приведёт мою кровь в движение, а после столь плотной еды это грозит несварением желудка. Пойду-ка проведаю госпожу Жерди — эти дни ей нездоровилось, поболтаю с Ноэлем и немного развеюсь.Папаша Табаре встал, надел сюртук, взял шляпу и трость.— Вы уходите? — спросила Манетта.— Да.— Вернётесь поздно?— Возможно.— Но все же вернётесь?— Понятия не имею.Минуту спустя папаша Табаре звонил к своим друзьям.Квартира г-жи Жерди была во всем под стать хозяйке. Г-жа Жерди располагала средствами, а труды Ноэля, у которого уже появилось немало клиентов, должны были в скором времени превратить эти средства в целое состояние.Жила г-жа Жерди крайне уединённо, и, если не считать друзей, которых иногда приглашал к обеду Ноэль, в доме у неё бывало совсем немного посетителей. Папаша Табаре, который запросто заглядывал к ней уже лет пятнадцать, встречал там лишь приходского священника, старого учителя Ноэля да брата г-жи Жерди, отставного полковника.Когда все эти гости собирались вместе, что случалось не часто, составлялась партия в бостон. В другие дни играли в пикет или империал. Ноэль в гостиной не сидел. После обеда он уходил в кабинет — его кабинет и спальня имели отдельный вход — и погружался в дела. За работой он засиживался очень поздно. Зимою лампа у него иногда не гасла до рассвета.Мать и сын жили лишь друг для друга. Все их знакомые охотно это повторяли. Ноэля любили и почитали за ту заботу, какою он окружал мать, за беспредельную сыновнюю преданность, за жертвы, на которые, по мнению многих, он шёл, живя в свои годы, словно старик. Обитатели дома с удовольствием противопоставляли поведение столь серьёзного молодого человека поведению папаши Табаре, этого неисправимого старого шута, этого мышиного жеребчика.Что до г-жи Жерди, она за сыном света белого не видела. Со временем её любовь к нему превратилась в обожание. Она считала Ноэля воплощением физических и духовных совершенств. Он казался ей каким-то высшим существом. Стоило ему заговорить, она умолкала и слушала. Любое его слово было для неё приказом. Любое его мнение она воспринимала как веление промысла божьего. Заботиться о сыне, изучать его вкусы, угадывать его желания, окружать его нежной теплотой — в этом заключался смысл её существования. Она была прежде всего мать.— Госпожа Жерди принимает? — осведомился папаша Табаре у служанки, открывшей ему дверь, и, не дожидаясь ответа, вошёл, как к себе, уверенный, что его появление будет не в тягость, а в радость.В гостиной горела лишь одна свеча и заметён был беспорядок. Маленький столик с мраморной столешницей, стоявший всегда посередине комнаты, был сдвинут в угол. Большое кресло г-жи Жерди стояло у окна. На полу валялась развёрнутая газета. Добровольный сыщик одним взглядом охватил всю эту картину.— Что-то случилось? — спросил он у служанки.— И не говорите, господин Табаре; ну и страху мы натерпелись, ну и натерпелись…— В чем дело? Говори же!— Вы знаете, что уже месяц хозяйка сильно хворает. Она почти не ест. Сегодня утром она мне говорила…— Ладно, ладно, что произошло вечером?— После обеда хозяйка, как обычно, отправилась в гостиную. Села в кресло и взяла одну из газет господина Ноэля. Только начала читать и вдруг закричала, страшно закричала. Мы прибежали: хозяйка лежит на полу, словно мёртвая. Господин Ноэль взял её на руки и отнёс в спальню. Я хотела сходить за врачом, но он мне сказал, что не надо, он, мол, знает, в чем дело.— А как она сейчас?— Пришла в себя. Во всяком случае, я так думаю, потому что господин Ноэль услал меня. Я знаю только, что она сию минуту разговаривала, и даже довольно громко, так что мне было слышно. Ах, господин Табаре, как все это странно!— Что странно?— То, что она говорила господину Ноэлю.— Так вы, красавица, подслушиваете под дверьми? — насмешливо спросил папаша Табаре.— Нет, клянусь вам, но госпожа кричала криком, что, мол…— Дочь моя! — строго проговорил папаша Табаре. — Запомните, подслушивать под дверью скверно, можете спросить у Манетты.Смущённая служанка принялась оправдываться.— Довольно, — прервал старик. — Возвращайтесь к своим занятиям. Беспокоить господина Ноэля не нужно, я подожду его здесь.С этими словами папаша Табаре, довольный преподанным уроком, поднял газету и устроился в уголке у камина, поставив свечу поудобнее. Не прошло и минуты, как он подскочил в кресле, вскрикнув от удивления и безотчётного страха. Дело в том, что в глаза ему бросилась следующая заметка: «Страшное преступление повергло в ужас деревню Ла-Жоншер. Некая вдова Леруж, пользовавшаяся всеобщим уважением и любовью, была убита в собственном доме. Своевременно предупреждённые представители правосудия прибыли на место преступления; есть все основания надеяться, что полиция напала на след преступника, совершившего это гнусное убийство».
— Разрази меня гром! — пробормотал папаша Табаре. — Неужели госпожа Жерди…Это было как вспышка молнии. Пожав плечами, старик снова опустился в кресло и, устыдившись, заговорил сам с собою:— Нет, решительно, на этом деле я совсем свихнулся. Только о вдове Леруж и думаю, она мерещится мне повсюду.Однако неосознанное любопытство заставило его пробежать газету. Кроме этих нескольких строчек, он не нашёл в ней ничего, что могло бы стать причиной обморока, крика или даже малейшего волнения.«Странное все же совпадение», — подумал неуёмный сыщик. Только теперь он заметил, что газета слегка надорвана и смята, словно её судорожно сжала чья-то рука.— Странно! — повторил он.В этот миг дверь, ведущая из спальни г-жи Жерди в гостиную, отворилась, и на пороге появился Ноэль. Внезапная болезнь матери, бесспорно, сильно отразилась на нем: он был чрезвычайно бледен; его обычно бесстрастное лицо выдавало большое волнение. При виде папаши Табаре он, казалось, удивился.— Ах, дорогой Ноэль, — воскликнул старик, — развейте моё беспокойство и скажите, как чувствует себя ваша матушка?— Госпожа Жерди чувствует себя неплохо, насколько это возможно.— Госпожа Жерди? — изумлённо повторил старик, однако продолжал: — Я вижу, вы пережили жестокое потрясение.— В самом деле, — ответил адвокат, усаживаясь, — мне был нанесён ужасный удар.Ноэль явно прилагал большие усилия, чтобы спокойно слушать старика и отвечать на его вопросы. Папаша Табаре, находясь в сильном волнении, ничего этого не замечал.— По крайней мере, дитя моё, — попросил он, — расскажите, как это произошло.Молодой человек помедлил, как бы обдумывая что-то. Он не был готов к поставленному в лоб вопросу и колебался, не зная, как отвечать. Наконец он сказал:— Госпожу Жерди страшно поразило известие в газете о том, что женщина, которую она любила, убита.— Вот так так! — вскричал папаша Табаре.Старик был до такой степени потрясён, что чуть было не проговорился о своей тесной связи с полицией. Ещё немного, и он воскликнул бы: «Как! Ваша матушка знала вдову Леруж?» По счастью, он сдержался. Больших трудов стоило ему скрыть своё удовлетворение: он был рад, что безо всяких трудов узнает что-то о прошлом жертвы преступления в деревне Ла-Жоншер.— Эта женщина была верной служанкой госпожи Жерди. Она была настолько предана ей душой и телом, что бросилась бы за неё в огонь и воду.— А вы, друг мой, знали эту почтённую женщину?— Я очень давно её не видел, — отвечал Ноэль, в голосе которого сквозила глубокая печаль, — но знал её и знал хорошо. Должен признаться, я её очень любил — она была моей кормилицей.— Она? Эта женщина? — запинаясь, проговорил папаша Табаре.На этот раз он пребывал в совершённом ошеломлении. Вдова Леруж — кормилица Ноэля! Ну и повезло же ему. Само провидение выбрало его своим орудием и направляло его руку. Теперь он узнает все, что ему нужно, все сведения, которые полчаса назад он отчаялся где-либо добыть. Онемев от изумления, папаша Табаре сидел перед Ноэлем. Вскоре, однако, он понял, что должен сказать хоть что-нибудь, чтобы не ставить себя в неловкое положение.— Большое несчастье, — пролепетал он.— Не знаю, как для госпожи Жерди, — мрачно сказал Ноэль, — но для меня это огромное горе. Удар, нанесённый этой несчастной, поразил меня в самое сердце. Её смерть, господин Табаре, развеяла в прах все мои мечты о будущем и разрушила вполне законные надежды. Я собирался отомстить за жестокую обиду, а смерть эта выбила у меня из рук оружие и ввергла в бессильное отчаяние. Ах, как я несчастен!— Вы? Несчастны? — воскликнул папаша Табаре, которого глубоко тронуло горе его дорогого Ноэля. — Боже мой, отчего же?— Я страдаю, — тихо сказал адвокат, — и притом жестоко. Не только из страха, что справедливость не восторжествует, но и оттого, что остался беззащитен перед клеветой. Теперь обо мне могут сказать, что я мошенник, честолюбивый интриган без стыда и совести.Папаша Табаре не знал, что и думать. Он не видел ничего общего между честью Ноэля и преступлением, совершённым в деревушке Ла-Жоншер. В голове у него роились тысячи смутных и тревожных мыслей.— Успокойтесь, дитя моё, — произнёс он. — Никакая клевета не в силах вас запятнать. Смелее, черт возьми, разве у вас нет друзей? Разве я не с вами? Доверьтесь мне, расскажите, что вас печалит, и, дьявол меня раздери, если мы вдвоём…Адвокат резко встал, воспламенённый внезапным решением.— Хорошо! — прервал он старика. — Вы узнаете все. Я и впрямь устал уже хранить эту тайну, я задыхаюсь. Роль, которую я вынужден играть, тягостна и оскорбительна. Мне нужен друг, способный утешить меня. Я нуждаюсь в советчике, который мог бы меня ободрить. Человек ведь не судья себе, а это преступление ввергло меня в бездну сомнений.— Вы же знаете, — просто ответил папаша Табаре, — что я полностью в вашем распоряжении, вы мне как сын. Располагайте мною без стеснения.— Так знайте же… — начал адвокат. — Но нет, не здесь. Я не хочу, чтобы нас услышали, пройдёмте ко мне в кабинет. IV Когда Ноэль и папаша Табаре, плотно затворив за собою дверь, уселись в комнате, где работал адвокат, старик забеспокоился.— А вдруг вашей матушке что-нибудь понадобится? — спросил он.— Если госпожа Жерди позвонит, придёт служанка, — сухо ответил молодой человек.Это равнодушие, это холодное презрение озадачили папашу Табаре, привыкшего, что сын и мать всегда нежны и предупредительны друг к другу.— Бога ради, Ноэль, успокойтесь, — заговорил он, — не давайте волю раздражению. Вы, как я вижу, немного повздорили с матушкой — назавтра все позабудется. Оставьте же этот ледяной тон, которым вы говорите о ней. Отчего вы с таким упорством называете её госпожой Жерди?— Отчего? — переспросил адвокат глухо. — Отчего?Он встал, прошёлся по кабинету и, вновь усевшись рядом со стариком, проговорил:— Оттого, господин Табаре, что она мне не мать.Для старого сыщика эта фраза прозвучала как гром среди ясного неба. Он был потрясён.— Что вы! — произнёс папаша Табаре тоном, каким отвергают непозволительное предложение. — Что вы! Подумайте, что вы говорите, дитя моё. Возможно ли, вероятно ли это?— Да, это невероятно, — ответил Ноэль с некоторой напыщенностью, — в это невозможно поверить, и тем не менее это так. Тридцать три года, с самого моего рождения, эта женщина играет поразительную, постыдную комедию ради блага сына — а у неё есть сын — и в ущерб мне.— Друг мой… — начал папаша Табаре, перед которым замаячил призрак вдовы Леруж.Но Ноэль не слушал и, казалось, утратил способность что-либо понимать. Этот молодой человек, столь хладнокровный, сдержанный и скрытный, не прятал более своего гнева. Слова, которые срывались с его губ, подгоняли его, как подгоняет добрую лошадь звон бубенчиков на её сбруе.— Ни один человек на свете, — продолжал он, — не ошибался столь жестоко, как я, и не был столь гнусно одурачен! Я так любил эту женщину, так изощрялся, чтобы выразить ей свою привязанность, я принёс ей в жертву свою молодость. Как она, должно быть, смеялась надо мной! Её гнусное преступление началось в тот день, когда она впервые взяла меня на руки. И все эти годы она играла свою отвратительную роль, не выходя из неё ни на минуту. Её любовь ко мне была лицемерием, преданность — притворством, ласки — ложью! А я обожал её! Почему я не могу взять назад всю нежность, которой отвечал на её поцелуи? Сколько героических усилий, сколько хлопот употребила она на обман, на двоедушие! А цель её была — побеззастенчивей предать меня, обобрать, ограбить, чтобы её внебрачный сын получил все, что принадлежало мне: благородное имя, огромное состояние…«Дело идёт к развязке», — подумал папаша Табаре, в котором проснулся сотрудник Жевроля. Вслух же он произнёс:— Все это весьма серьёзно, дорогой Ноэль, чрезвычайно серьёзно. Приходится допустить, что госпоже Жерди присущи дерзость и предприимчивость, какие редко бывают свойственны женской натуре. Поэтому у меня возникает предположение, что ей кто-то советовал, помогал, кто-то её, быть может, склонял на это. Кто её соучастники? Ведь не могла же она действовать в одиночку! Возможно, её муж…— Её муж! — прервал адвокат с горьким смешком. — Вы тоже попались на удочку со вдовством. Никакого мужа никогда не было, блаженной памяти господина Жерди не существовало в природе. Я незаконнорождённый, дорогой господин Табаре: Ноэль, сын девицы Жерди и неизвестного отца.— Господи! — воскликнул старик. — Так, значит, поэтому четыре года назад расстроился ваш брак с мадемуазель Левернуа?— Да, мой друг, именно поэтому. Как я страдал, что не могу жениться на девушке, которую любил! Однако тогда я не досадовал на ту, что называла себя моей матерью. Она плакала, винилась, сокрушалась, а я, простодушный, утешал её, как мог, осушал ей слезы, оправдывал её в её собственных глазах. Нет, мужа у неё не было… Разве у таких женщин, как она, бывают мужья? Она была любовницей моего отца; пресытившись, он её бросил, швырнув триста тысяч франков — плату за доставленные ему удовольствия.Ноэль, наверное, ещё долго продолжал бы свои неистовые обличения, не останови его папаша Табаре. Старик чувствовал: история эта точь-в-точь похожа на ту, что он сам недавно вообразил, и, весь во власти суетного нетерпения, жаждал узнать, правильно ли он угадал, а между тем прежде всего надо было подумать о несчастном Ноэле.— Дитя моё, — сказал он, — не будем отдаляться от предмета нашего разговора. Вы спрашивали у меня, что делать. Быть может, я единственный, кто способен дать вам действительно добрый совет. Ближе к делу. Как вы узнали об этом? Есть ли у вас доказательства и где они?Решительный тон старика должен был бы насторожить Ноэля, но тот не обратил на это никакого внимания. Времени остановиться и поразмыслить у него не было. Он поспешил ответить:— Я знаю об этом уже три недели. Открытие это я сделал случайно. У меня есть серьёзные косвенные улики, но косвенные улики ничего не решают. Одно слово вдовы Леруж, одно только её слово сделало бы их неопровержимыми. Её убили, и она не сможет повторить это слово, но мне она его сказала. Я знаю, теперь госпожа Жерди будет все отрицать, даже стоя на эшафоте. Отец, разумеется, будет свидетельствовать против меня… Я уверен в своей правоте, у меня есть доказательства, однако это преступление обесценивает мою уверенность и разбивает во прах все мои доказательства.— Расскажите-ка мне лучше все по порядку, — после минутного раздумья произнёс папаша Табаре, — понимаете, все. Старики могут дать порой хороший совет. Посмотрим.— Три недели назад, — начал Ноэль, — мне понадобились кое-какие старые документы, и я открыл секретер госпожи Жерди. Задев нечаянно полку, я рассыпал бумаги, среди которых оказалась связка писем. Не знаю, что побудило меня развязать её, но, снедаемый необоримым любопытством, я прочёл первое попавшееся письмо.— И напрасно, — неодобрительно отозвался папаша Табаре.— Согласен, но как бы то ни было, я его прочёл. Первых десяти строчек оказалось достаточно, чтобы я понял: это письма моего отца, имя которого госпожа Жерди, несмотря на все мои увещевания, скрывала от меня. Вы должны понять, что я почувствовал.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40