А-П

П-Я

 


— Ешь, Сергеев, кто тебя накормит? Знаю же, что одну шаверму трескаешь. Или к тебе уже кто-то прибился?
— Да как-то все некогда, — неопределенно ответил Олег Глебович.
— А тост! Кто тост за тебя скажет? Генка с Олей уже сказали. Слушайте все, Сергеев будет говорить, как он меня любит!
— Римма Семеновна, мне кажется, у вас пирог подгорает, — негромко заметил Савва.
Римма бросилась на кухню и вскоре вернулась очень довольная.
— Ну, Савва! Первый раз у меня пироги не подгорели, неужели ты и это чувствуешь? Во мужик, уникум! — обратилась она ко всем. — Как ты это делаешь?
— Просто вошел в образ пирога…
— А в образ тех, что за мной охотились, вы можете войти? — спросил вдруг серьезно Геннадий. — Мне важно знать, их точно нет в Ленинграде или нужно по-прежнему остерегаться?
— Это трудно, но я попробую.
Савва стал смотреть ему в лицо, а все глядели на Савву.
— Расслабьтесь, пожалуйста, — сказал он тихо Геннадию. — А вы, если можно, не глядите сюда, — он повернулся к Олегу Глебовичу и показал на свой висок. — Странно, но вы меня сбиваете.
Несколько минут все посидели в молчании, а потом Савва произнес:
— У меня такое чувство, что у вас не осталось врагов. Их больше нет. Но в вас живет мстительное чувство по отношению к ним. И, не получив выхода, оно может найти цель. Если хотите, я попробую вас от него избавить. Обычно у меня это получается.
— Ну уж нет! — рассмеялся Геннадий. — Вы меня избавите, а враги как раз и появятся. Это все равно что в ожидании бандита раздеться догола. Уж увольте. И потом: как можно забыть про святую месть?
— Святой мести не бывает. Свято только прощение. Или смирение, — тихо проговорил Савва.
— Эх, сапожник ты наш без сапог! Лучше бы собствен семью увидел, если, конечно, она у тебя была. — И Римма взяла с журнального столика прозрачную полиэтиленовую папку. — Пока ты охранял Олину квартиру, я написала в газету бесплатных объявлений, «Из рук в руки». Так и написала: «Бабы! Потерялся мужик. У него, может быть, была жена, а может, и ребенок, но он этого не помнит и не может поэтому их найти. Пишите по адресу, к письму прикладывайте семейные фотки». Так что вы думаете? Я за месяц уже штук тридцать писем получила! Вон сколько мужиков потерялось. Так что, Савва, садись и гляди.
Савва присел на кресло к журнальному столику и начал сосредоточенно изучать письма и фотографии. Олег Глебович наконец произнес свой тост. Для него всегда это было мучительно, потому что все умные слова терялись, едва он поднимался с фужером в руках. И в итоге произносились одни банальности, из-за чего он потом долю переживал.
Через час гости начали расходиться, Савва тоже направился в прихожую.
— А ты куда? — удивилась Римма и повернулась к Геннадию: — Такого мужика спровадили! Он вам все ваше достояние сохранил!
— Да что, я не против, — начал было Геннадий.
— Нет уж, я его теперь никуда не отпущу. Он еще письма не дочитал. И вообще, женщине гораздо спокойнее, если мужчина рядом.
Слова прозвучали двусмысленно, но никто не обратил внимания.

Глава 13. Свидетели Пронькины

«Хороша парочка, Владлен и Леокадия. Впору мексиканский сериал снимать. Владлен, правда, не очень катит, лучше бы какой-нибудь Леонардо или Викторио. Нужно ж с такими именами всю жизнь кантоваться».
— Леокадия Петровна дома? — спросил Никита из-за двери в ответ на подозрительное «кто?».
Так и подмывало ответить как полагается: «Конь в кожаном пальто!», но Никита сдержался и прогремел: «Милиция».
Вообще-то прокуратура, но «милиция» понятнее, а что там с извилинами у Леокадии, пока неизвестно, может, склеились от неупотребления
— Удостоверение покажите, пожалуйста!
Ух какие мы бдительные!
Никита поднес раскрытую книжечку к глазку — пусть Леокадия любуется на его фото 3x4. А что, парень хоть куда, взгляд туповат, но это ничего. Никита не понимал, почему на всех фотографиях он получается или тупым, или заспанным. На документы, конечно, снимаемся, а не для любимой девушки и не для мамы, чтобы на тумбочку поставила изображение сыночка. И все-таки неприятно, когда с удостоверения на тебя смотрит угрюмый недоумок Никита пытался найти оптимальное выражение лица для съемок и даже пошел на эксперимент. Он зашел в кабинку моментального фото и сделал четыре фотографии с разными выражениями лица. Результат вышел такой интересным, что веселился весь отдел. Снимки могли служить прекрасной иллюстрацией к известным четырем типам нервной системы, правда типажам умственно не вполне полноценным.
Сначала Никита решил улыбаться, не так, конечно, как на американских документах, где непременно демонстрируют квалификацию своего зубного врача, а слегка — мол, у нас все в порядке, держи хвост пистолетом. На фото вышел все тот же недоучившийся идиот, но еще и развязный. Его лицо говорило: «Все путем! Нормалек, братишка!» Следующий экспериментальный экземпляр являл картину буйного помешательства. Картина «Перед грозой»: брови сдвинуты, губы поджаты, глаза мечут громы и молнии, но заметно, что идиот. В действительности Никита хотел изобразить на лице строгость и бдительность.
— А это! Это! — заливалась Катя Калачева, когда Никита показывал в прокуратуре результаты своего эксперимента: — У тебя что, конфетку украли?
— Какую конфетку! — возмущался Никита, — Здесь у меня на лице сочувствие написано.
— А тут что? Тут-то? Ты что, мыло проглотил? Или тебя палкой по голове стукнули?
— Сама ты мыло проглотила! Здесь я «совершенно спокоен»!
В конце концов все снимки пошли в дело — фотографии-то постоянно требуют, не напасешься. Развязный весельчак украсил читательский билет в Публичную библиотеку, куда Никиту иногда посылали смотреть подшивки газет. Буйный помешанный пригодился для пропуска в бассейн, а «съевший мыло» флегматик был сейчас предъявлен прекрасной Леокадии вместе со служебным удостоверением.
Даму фотопортрет устроил, и она отперла дверь, сняв с нее тяжелый крюк.
— Чего так поздно-то? — бурчала она.
— Значит, нужно, — ответил Никита, который до конца рабочего дня сидел в «Россане». — Работы много.
Наконец дверь открылась, и он смог войти в прихожую.
— Леокадия Петровна Пронькина? — уточнил Никита.
— Да, я самая, — ответила та. Она была в розовом фланелевом халате, надетом на свитер с высоким горлом. Что ж, ясное дело, топят везде плохо. — Вот видите, какой у нас холод! Стекла-то повылетели. А кто вставлять будет? Я на вас жалобу напишу.
— А я при чем?
— Кто стеклить будет, я вас спрашиваю? — взвилась Леокадия Пронькина, — В жилконторе говорят, мы ваших стекол не колотили и стеклить не обязаны! И вы туда же, прохвосты! Нам чего ж теперь, подыхай? Вон у меня и ноги посинели!
— Погодите, разве я ваши стекла колотил? — возмутился Никита.
— А что? Так и есть! Вы же милиция, распустили тут бандитов этих, мафию развели! Они безобразят, а отвечать кто-то должен. Милиция отвечает! Значит, вы и стеклить обязаны!
— Я хотел с вами поговорить насчет убийства. Сосед ваш погиб.
— Вот сначала застеклите, а потом и поговорим! — отрезала Леокадия.
Взять сейчас и уйти, и пусть сидит. Получается, милиция бандитов развела, а не такие «замечательные» свидетели! Попробуй раскрыть преступление, когда только и слышишь: «Не видел, не в курсе, не знаю!»
Никита порой терял ощущение реальности. Так случилось и в этот раз. Нужно бы махнуть рукой на склочную тетку, а не спорить с ней, но разве удержишься?
— А я при чем, — Пронькина перешла на визг, — что, я свои стекла колошматила! Вова-а! — истошно крикнула она.
Примчался мужичонка в трениках и свитере с залатанными локтями.
— Вова! Корвалол! — визжала Леокадия, делая вид, что готова рухнуть на пол
Владлен (он и был Вовой) бережно усадил супругу на табурет, бросился в комнату и бегом вернулся с пузырьком и стаканом воды, видимо, не в первый раз.
— Тридцать капель, — прохрипела жертва мафии.
— А я слышал, что все эти капли ни хрена не помогают, — простодушно заметил Никита, — просто самовнушение срабатывает. И потом, пока считаешь капли, успокаиваешься.
Пронькина тем не менее демонстративно выпила лекарство, а затем долго дышала, схватившись рукой за левый бок.
— Ну, ладно, я пошел.
Никита повернулся к двери. В этой квартире ему было противно решительно все, начиная от круглого лоскутного половичка у двери, и кончая самими Пронькиными. Все, включая хозяев, было старое и застиранное, чистое и залатанное. А между двойными дверьми располагался целый склад трехлитровых банок. «Ненавижу банки», — подумал Никита.
— Ой, молодой человек! — ожила Пронькина.
— Ну?
— Вы куда это?
— За стеклом пошел! — буркнул Никита, но остановился.
— Ну ты, эта… не нужно, — подскочил к нему Владлен-Вова. — Эта… Щас. Ты погоди. Так не эта… Вот.
Речь была убедительной. Никита повернулся и уставился на Пронькину:
— Я слушаю.
— А вот, молодой человек, — она вдруг сделалась любезной и даже кокетливой, — Вот скажите, если этого бандита поймают, ну который взрывал тут, то с него можно вычесть деньги за ущерб? Владлен Сидорович купит стекло и вставит, но ведь дороговизна же какая, семьдесят три рубля за квадрат! Это же уму непостижимо! А у нас всего, если посчитать, будет квадратов сорок.
— Да двадцати не наберется, — пробормотал под нос Пронькин. — И побиты не все…
— Ну а вдруг поколотится что, пока будешь тащить, да и работа! — Пронькина выразительно зыркнула на мужа, и тот поспешил согласиться: — Ну, эта… может, и сорок… Это как считать…
— Ну так как, возместят? С индексацией, конечно? — снова спросила Леокадия.
— Вы иск напишите, — ответил Никита. — Но только, Леокадия Петровна, поймите, чтобы он вам возместил убытки, его нужно поймать, а для этого нужны свидетельские показания. Я за тем к вам и пришел, а вы мне отвечать не хотите.
— Ответь, Лидуша, ответь, — вдруг взялся за уговоры Владлен. — Не зря же человек пришел.
Видно, Пронькина уже и сама согласилась, но хотела, чтобы ее поуговаривали.
— Может, из-за твоих показаний и преступника поймают, — продолжал Владлен, — Помнишь, как маньяка изловили в том году? Тоже ведь мы помогли, а не пошли бы тогда в милицию, может, он и до сих пор женщин потрошил бы.
— Ну, хорошо, — кивнула Леокадия, — Но это в последний раз.
— Может, на кухню пройдем, — засуетился Владлен Сидорович. — Чайку…
— Там стол есть? Мне протокол писать нужно.
Окна на кухне были целехоньки, они выходили на другую сторону. «Да какие тут двадцать квадратов!» — подумал Никита, но спорить не стал.
— Значит, позавчера, шестнадцатого ноября, во вторник, во дворе вашего дома произошло убийство. Вы что-нибудь видели?
— Было дело, — кивнула Пронькина. — Я как раз из булочной шла, купила зерновой батон, мы его с мужем любим. Прошла по двору, только в квартиру вошла, слава Богу запереться успела, а тут как пальнет! Стекла повылетели, вот пойдемте в комнаты, я вам покажу, если не верите.
— Да верю я, верю. Продолжайте.
— Ну так вот. Сверху-то этот новый жилец спускался, ну, которого подорвали. Между нами говоря, он со странностями. Никогда я его одного не видела, с ним постоянно шпана бритоголовая. Страшные такие, и все время около его двери торчат, я даже ходить боялась, просила, чтобы Вова меня встречал от метро, когда поздно возвращаюсь. Бывает, — пояснила она, — еду от мамы…
— Ну и что, они шумели, ругались?
— Да нет, стояли всегда тихо, курили, вот. Но окурки, правда, в банку складывали, врать не стану. Но все равно страшно.
— Охрана, говорят, — вступил в беседу Владлен. — А зачем охрана, когда консьержка есть, день и ночь сидит? У нас тут народ такой подобрался, эта…
— Понаехали в наш дом, квартир напокупали! — завизжала Пронькина, обуреваемая чувством классовой ненависти, — И консьержку эту посадили. А ей деньги плати! Как пришли к нам первый раз на нее собирать, я их сразу отбрила: нам она не нужна, и мы на нее сдавать не будем. Так-то! Пусть кому нужно, тот и платит.
— А толку от нее, как от козла молока, — заметил Пронькин.
Никита с этим в принципе был согласен. Он уже опрашивал дежурившую с утра бабку и получил извечное: «Не видела, не знаю». Да она ничего и не могла видеть, сидя в своей каморке под лестницей.
— Мы теперь с ними только так! Хотят домофон какой-то вешать, пусть вешают, но от нас они на него ни копейки не дождутся!
— Вы разговаривали с вашим соседом? — прервал словесный водопад Никита.
— Нет, — не задумываясь ответила Пронькина, — ни разу. Даже лицом к лицу не сталкивалась. Бывает, иду с рынка или из магазина, только дверь закрою, слышу: спускается. Я уверена, он не хочет… то есть не хотел ни с кем встречаться. Больно много о себе понимает, вот мое мнение. Вишь, кандидат в депутаты, вот нос и воротит от простого человека, а потом хочет, чтобы за него голосовали. Приходила тут какая-то фифа, пыталась нам рассказывать, какой он хороший. Вова-то дверь ей сдуру открыл, но я ее сразу выставила, неча нам мозги пудрить.
— Во-во, — сказал Вова.
— И позавчера то же самое. Только я крюк накинула, слышу — спускаются. Я к окну: идут, голубчики. Этот-то кандидат посередке в пальто таком хорошем, а по бокам двое бритоголовых. Сначала один из них вышел, осмотрелся, мол, нет ли кого, а потом и своего барина вывел. А тут и машина ихняя подрулила, будто знали, что он сейчас появится. Встала вон там.
— Выезд эта… со двора закрыл, — добавил Пронькин. — Всегда выезд закрывает.
— Да-да, — радостно поддержала мужа Леокадия, — другой бы проехал немножко, а этот встал прямо на дороге, им до других людей и дела нет.
— А откуда вы знаете, что они сразу стали спускаться? Здесь такая слышимость? — спросил простодушно Никита.
— Ну, — замялась Пронькина, — я в прихожей стояла, завозилась там, чего-то мне нужно было между дверей поставить. Вот и услышала.
— И сразу к окну, — кивнул Панков.
— Ну, да, — неохотно согласилась любопытная соседка, — поглядеть, что там и как.
— Так ведь, эта… — попытался помочь супруге Вова. — Мало ли чего…
— Да все понятно, продолжайте.
— Ну, значит, он к машине подходит, а оттуда шофер выскакивает, бежит ему дверцу открывать. Прям, холуй. Вот они, слуги народа! Барин-то наш важно идет, будто так оно и нужно, чтоб ему прислуживали. Ну, тут и шарахнуло. Я едва присесть успела, а то, может, и без глаз бы осталась.
— Уши заложило, — добавил Владлен.
— А вы тоже находились у окна?
— Ну да, стоял. — признался Пронькин.
— И никто не подходил к машине? Может быть, кто-нибудь рядом крутился?
— Не, никого не было.
— Хорошо. А вот еще такой вопрос. Не в тот момент, а раньше, вы не видели, чтобы кто-нибудь возился на том пятачке, где обычно останавливается машина Савченко? Вы ведь говорите, она всегда парковалась в одном и том же месте.
Пронькины задумались.
— Лично я не видала, — наконец сказала Леокадия. — Но ночью-то я сплю. А ты, Вова? Понимаете, у него иногда бессонница, он ночами на кухне чаи гоняет, — пояснила она.
— Да не, вроде. Только эта… перекопали все во дворе, много кто тут ковырялся. Может, эта… и выходили. Всех не упомнишь.
— Ладно, — кивнул Никита, — что еще вы можете сказать о вашем соседе?
— А что о нем скажешь? — пожала плечами Леокадия, — Он с нами не то что здрасте-досвиданья, а на лестнице встречаться не желал.
— А собаку-то как эта… — напомнил муж.
— Да-да, — закивала Пронькина, — К нему собачка подбежала, маленькая такая рыженькая, а он ее прям ногой отшвырнул. Что о таком скажете? Я не собачница, у нас в квартире животных нет, понимаете, я чистоту соблюдаю. Не люблю зверья, но ведь и не обижу.
— А этот как вдарит! — сказал Вова.
— Значит, собачка, — повторил Никита, — Хорошо.
— В такой курточке. Смех да и только, — Леокадия хмыкнула. — Дурость! Оденут, бантиков навяжут. Лишь бы только детей не иметь. Понятное дело, с собакой-то легче, ни тебе уроков проверять, никакой ответственности. Я бы их всех, собачников этих…
— Это к делу не относится, — махнул рукой Никита. — А вот скажите, вокруг никого не было? Во двор, может быть, кто-то вышел или на улице стоял?
— Да не было никого! На детской площадке, вон там, — Пронькина махнула рукой в сторону, —
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43