А-П

П-Я

 

Сегодня табличка покосилась, на ней появились слова, выведенные чем-то грязным. Слова были обычные, короткие, не имевшие прямого отношения к ветеринарии. Матерные, конечно.
Штопка потянула за ручку, потом заметила звонок и позвонила.
— Вам кого?
— Мне… — растерялась Штопка, — нужна ветеринарная помощь. Собака кашляет.
Дверь открылась, и они с Чаком оказались в приемной. Перед ними стояла девушка в зеленой хирургической одежде.
— Простите, я думала, это снова они, — пояснила она.
— Кто они?
— Комиссия так называемая! А вообще просто хулиганы. Лучше бы за своими детьми смотрели. Видели, как они нашу дверь разукрасили?
— Комиссия? — удивилась Штопка.
— Ну да, хотят нас выселить отсюда. Мол, разносим инфекцию. Думаю, наше помещение приглянулось кому-то. А теперь еще с этими событиями…
— Какими событиями? — спросила Штопка. — Вообще что-то странное происходит. Мы идем, и все на нас косятся. Или у меня галлюцинации?
— Так вы же с собакой! Это все из-за этого убийства. Теперь будут от собак шарахаться. Что у нас за люди! Им скажут «взять», они кидаются как ненормальные.
— Подождите, что за убийство? — спросила Штопка.
— Так Новосельскую собака загрызла,, вы разве не слышали?
— Как? Что вы говорите? Насмерть?
— Ну да, — махнула рукой медсестра. — Говорят, заказное убийство. Веселовский по телевизору панику разводит, вчера показывал какие-то жуткие снимки искусанных детей. Бывают случаи, кто спорит. Но среди людей тоже есть убийцы и преступники, мы же не требуем, чтобы всех поголовно уничтожили. В общем, ужас какой-то.
Дверь открылась, и в приемную вышел Доктор Айболит, по крайней мере, он с успехом мог бы выступать в этой роли на детском утреннике.
— Ну, что у нас? — обратился он к Чаку.
— Да вот кашляет, — сказала Штопка. — И невеселый какой-то.
Через полчаса они с Чаком вышли обратно на неприветливую улицу. Теперь в аптеку за лекарствами и одноразовыми шприцами. У Чака подозревалась аденовирусная инфекция, правда, в начальной стадии. Диагноз уточнят, когда будут готовы анализы.
— Удивительно, как рано вы заметили, — сказал на прощанье Айболит. — Обычно приходят значительно позже, когда сделать что-либо уже очень трудно. Это болезнь нешуточная. Нужно было не трех-, а сразу четырехвалентную прививку делать.
— Но Чак поправится? — насторожилась Штопка.
— Будем надеяться. Многое зависит от вас.
— Поверьте, — добавила медсестра и с любовью взглянула на врача, — Олег Глебович очень хороший доктор.
Елена поняла, что, если она хочет спасти Чака, нужно делать все, что сказал врач. Они шли по Большой Пушкарской, и Штопка вглядывалась в прохожих. Она бы не удивилась, если бы перед ней возникла странная долговязая фигура или раздался глуховатый голос: «Как собака?»
Но прохожие, если и обращали внимание на Чака, то лишь злобно косились на него или обходили стороной. Гулять не хотелось, и Елена с собакой вернулись домой. Странный незнакомец не появился. «Не смог, а может, не захотел», — подумала Штопка, а потом сказала:
— Глупая у тебя хозяйка, Чак. С чего-то взяла, что этот тип должен непременно появиться снова…

Глава 24. Человек, похожий на Скунса

Покупка творога на Кузнечном рынке была семейной обязанностью начальника подразделения «Добрыня» Андрея Кирилловича Светозарова. Два раза в неделю он ставил свой красный «Фольксваген» на Владимирской площади, не забывая включить сигнализацию, и исчезал в недрах рыночного здания минут на двадцать Творогом торговали женщины, от которых исходило ощущение аккуратности и уюта. Он с удовольствием шел вдоль ряда, пробуя с ложек и палочек творог у каждой, пока наконец интуиция не подсказывала, возле кого нужно остановиться. Ему отвешивали килограмм влажноватой массы, которая порой стоила дешевле, чем в магазине, но при этом имела отменный вкус. Женщины его уже узнавали, одни здоровались, другие перешучивались. А уж он благодаря своей натренированной памяти знал их всех в лицо. Но тайных умыслов, связанных со служебной деятельностью, он не имел — никого не подстерегал, не высматривал. Он просто отдыхал на рынке, заодно приобретая важный для семьи продукт питания.
Но в этот раз, когда Андрей Кириллович с возвращался от рынка на площадь, он обнаружил, что на переднем пассажирском сидении его машины кто-то сидит.
Автомобиль охраняла сигнализация, считавшаяся довольно продвинутой, и посему находиться там никто не мог. Однако человек не только сидел, но самым нахальным образом почитывал газету, оставленную на сидении.
Андрей Кириллович, естественно, скандалить не стал: если незнакомец сумел так нагло устроиться в его машине, следовательно, причина у него была. Подойдя к «Фольксвагену» вплотную, он узнал наглеца.
— Привет, — сказал Андрей Кириллович, усаживаясь на водительское место.
После того как однажды этот человек спас в вагоне-ресторане покойного шефа, а заодно и службу безопасности от позорища, продемонстрировав при этом настолько высокий класс приемов рукопашного боя, какой можно было увидеть лишь в фантастическом боевике, Андрей Кириллович по поручению шефа долго и безуспешно пытался на него выйти. У шефа возник тогда полубредовый план взять его на службу, не постояв за ценой. Поиски закончились тем, что начальник службы безопасности однажды очнулся в собственной машине недалеко от Павловского парка с расквашенным затылком и запиской: «Извини, Андрей. Не ходи за мной больше». А теперь человек, которого Андрей Кириллович обозначал именем Скунс, судя по всему, нуждался во встрече.
— Привет, — как ни в чем не бывало, словно они дружески расстались три дня назад, отозвался человек, так похожий на Скунса.
Наконец Андрей Кириллович мог разглядеть его с близкого расстояния. Хотя разглядывать было особенно нечего — обыкновенная куртка, обычное лицо, короткий светлый (может быть, седой?) ежик волос.
— Дело есть, точнее, просьба.
— Говори.
— Здесь ориентиры одного человечка, — гость достал из кармана половинку листа бумаги с напечатанным на принтере коротким текстом. Остальное место занимало изображенное тем же черно-белым принтером мужское лицо.
— Ты помельче не мог подобрать шрифт? У меня после двух контузий зрение не того, — проворчал Андрей Кириллович, всматриваясь в изображение.
Этого человека он точно не встречал.
— Кого ты тут нарисовал? Президента Тумбу-Юмбу или лидера преступного мира Шепетовки?
— Профессор. Этот человек исчез в летний поддень два года назад. Хотелось бы знать подробности: сам он это сделал, или ему помогли. А если помогли, то как и когда.
— Знаешь, сколько нынче такие справочки стоят?
— Потому и прошу.
— Ладно. Как я тебя найду?
— Я объявлюсь через недельку.
Он широко улыбнулся, продемонстрировав искусственные зубы, и вышел из машины.
Андрей Кириллович посмотрел в зеркало заднего вида, как гость уходит к метро. Потом вышел из машины, проверил сигнализацию: она работала идеально.
— Специалист чёртов, — с восхищением сказал он и завел двигатель.

* * *

В конторе Мила значилась заместителем Андрея Кирилловича по информационному обеспечению, ей и доверил он листочек бумаги, переданный человеком, похожим на Скунса.
Сведения, на добычу которых он потратил бы недели две, она принесла на другой день. Полученные данные говорили о расхлябанности и безалаберности в их бывшей системе.
— Все понятно, — прокомментировал Андрей Кириллович, просмотрев полторы страницы текста — Нет человека, нет проблемы. И никаких следственных действий. Так и закрыли.
— Проблему можно возобновить, если нужно клиенту… — Эмилия не любила неясностей, хотя именно из них-то и состояла вся жизнь
— Конечно, а потом она обратным концом, да нас же и по затылку… — он даже показал, как это физически может произойти. — Ладно. Спасибо тебе, я не ждал так быстро. В общем, молодец ты, Эмилия Петровна.
После ее ухода он посидел несколько минут в легкой полудреме. Всю ночь он провел, отрабатывая довольно неприятный, но денежный заказ клиента, и теперь ему хотелось спать.

* * *

Телефон зазвонил в ту же секунду, когда по радио заиграли гимн. Это значило, что наступила полночь, и, следовательно на метро она опоздает.
Взяв трубку левой рукой, Ольга Васильевна правой стала регулировать подачу жидкого азота.
— Оленька, у тебя как? Я сворачиваюсь.
— Спасибо. Буду внизу через десять минут.
Она положила трубку и начала постепенное выключение приборов. Стрелка самописца, был у них еще и такой ветеран, задрожав, вместо красивых синусоид принялась рисовать зигзаги с немыслимыми амплитудами и наконец замерла.
Осталось проверить водопроводные краны, розетки. Иногда кто-нибудь чересчур забывчивый оставлял открытым кран, подключенным к прибору, ночью напор воды увеличивался, тонкий резиновый шланг срывался со стеклянного патрубка, и в результате вода, растекшись по полу, тонкими струями падала на головы соседей снизу. Такое за годы ее работы случалось лишь дважды, но с тех пор, уходя последней, она скрупулезно выполняла все инструкции — проверяла краны и электроприборы.
Погасив свет, Ольга закрыла дверь на контрольный замок, вставив внутрь бумажный лоскуток со своей подписью. Теперь оставалось пройти по затихшему полутемному коридору до лестницы. Кое-где в лабораториях горел свет, слышались голоса и смех. Ее институт был в этом смысле особенным. Здесь в любое время суток кто-нибудь да работал — некоторые эксперименты длились по семьдесят, а то и больше часов, и поэтому даже в самые дикие дисциплинарные времена, о которых теперь помнят лишь старожилы, у них был вольный режим.
Подходя к лестнице, Ольга с удовольствием затянулась запахами, характерными тоже только для ее института — это была невероятная смесь паров сухого льда и кипящего жидкого азота, разложившегося хлорофилла, дешевых сигарет и озона, — чего тут только не было. Этот запах много лет назад они перевезли с собой из старого корпуса, он, словно верный домовой, всегда присутствовал в их институте.
Институт Ольга любила. Она проработала в нем двадцать лет — всю сознательную жизнь.
Внизу ее ждал Константин, недавно остепенившийся докторской. Они жили на соседних улицах, и он ее подвозил на своих «жигулях», когда она засиживалась в лаборатории.
Уже несколько недель подряд Ольга Васильевна сразу после школы ехала к метро «Политехническая». Там поблизости было здание Института цитологии. Она, «биолог милостью Божьей», как ее когда-то назвал сам знаменитый академик Писаржевский, участвовала в грандиозном проекте, о котором раньше можно было только мечтать.
Когда она вместе с десятком старых друзей и единомышленников, — их старость была, правда, понятием относительным, некоторым не исполнилось и тридцати, — бросилась очертя голову создавать гимназию, чтобы нести современным детям свет новейших естественно-научных знаний, даже тогда свой институт она не считала покинутым навсегда. Просто в те годы наука впала в некий анабиоз, и как она сама же сказала, если сон разума может рождать только чудовищ, ей лично стоит попробовать себя в другом направлении. Хотя бы временно. Нельзя сказать, что наука воспряла. Ученые, как дети, — хорошего им всегда мало. Дали денег на один эксперимент — немедленно оказалось, что требуется ставить десять. Это всегда так. И все же началось в их институте заметное оживление.
А потому ее бывший завлаб, который, кстати, сам шастал несколько лет по заграничным институтам, призвал ее телефонным звонком к новому делу.
— Хватит, Ольга, погуляла на стороне, теперь возвращайся в стойло. Есть идеи.
Бросать школу, которой она отдала в последние годы столько любви, энергии и страданий, Ольга, конечно, не собиралась. Это было бы хуже, чем предательство. Но работать по вечерам в лаборатории — с удовольствием. Ей и так постоянно снилось, словно она возвращается за рабочий стол, чтобы ставить эксперимент, а вокруг незнакомые лица, ее никто не знает и не верит, что она человек не посторонний.
Вообще-то все эти годы ее из института никто и не увольнял. В своей лаборатории Ольга продолжала числиться на четверти ставки и находилась как бы в бессрочном отпуске.
Заявку на грант писали в ее квартире впятером — где еще найдешь столько свободного места? Процесс занял три вечера Каждый из них в одиночку сделал бы это быстрее. Впрочем, две головы лучше одной, но пять — уже тормоз. Ольга не особенно верила, что им улыбнется удача. Однако все свершилось, и она снова начала ставить эксперименты за тем самым рабочим столом, который несколько раз снился ей.

Глава 25. Колоритные Масленниковы

Иван Платонович Треуглов к каждому заданию подходил вдумчиво и методично. Сначала он все хорошенько осмысливал, оценивал ситуацию со всех сторон и только затем начинал действовать в соответствии с выработанной системой. И сейчас, получив от начальника (Самарина) поручение опросить жильцов дома по набережной Карповки, где жила Новосельская, он взялся за выполнение задания с полной ответственностью.
Во-первых он набросал план двора, что всегда помогало ему лучше сориентироваться. Художником Иван Платонович был неважным, но в данной ситуации его мастерства было достаточно вполне.
Двор, где жила Новосельская, имел неправильную форму с выступом напротив подъезда, куда направлялась Галина Николаевна. Посередине находился разрушенный фонтан, окруженный газоном, давно пришедшим в такое же запущенное состояние. Если смотреть со стороны Карповки, то справа напротив фонтана находилась низкая темная арка, ведущая в соседний двор. Оттуда, если знать путь, проходными дворами можно было выйти на Чкаловский проспект. Был еще один выход со двора — с левой стороны за уступом, который в этом месте образовывал дом. Арка выходила на узкую улочку, упиравшуюся в набережную Карповки. Именно на этом углу и находился тот самый телефон-автомат, из которого в ту ночь позвонили, вызвав наряд. До сих пор не было известно, кто это сделал.
Это и предстояло выяснить Ивану Платоновичу.
Первым делом он направился в районное отделение милиции, рассудив, что информация информацией, но лучше обо всем порасспросить самому. И теперь он удобно расположился в кабинете своего хорошего знакомого капитана Селезнева. Треуглов не пил, во всяком случае, в рабочее время, они с приятелем ограничились крепким чаем.
— Ну, рассказывай, Иван, какими судьбами? Убийство кандидатши копаешь? — спрашивал Селезнев.
— Его, — ответил Иван Платонович, прихлебывая горячий чай. — Ты-то небось доволен, что дело сразу в город перевели, у вас и так головной боли достаточно.
— Спрашиваешь! Только этого убийства нам не хватало.
Они еще некоторое время говорили о женах, детях и внуках, вспоминали старых друзей, сошлись во мнении о том, что раньше все было не так, а значительно лучше, и наконец Иван Платонович подошел к тому, зачем он, собственно, и пожаловал.
— Слушай, Петро, ваши ведь по вызову ехали в тот самый дом. Какая же собака их вызвала?
— Ну не та, что грызла! — капитан Селезнев расхохотался собственной шутке.
Иван Платонович тоже вежливо улыбнулся, а потом сказал серьезно:
— Посмотри, когда зарегистрирован звонок.
— Капитан Селезнев по внутреннему телефону соединился с дежурным. Ответ соответствовал полученному прокуратурой: звонок от неизвестного лица поступил в десять сорок шесть вечера.
— А что конкретно он говорил, этот неопознанный объект? — спросил Треуглов. — Кто, кстати, принимал звонок?
— Дак, наверное, Полищук. Он тогда дежурил, он и принимал. Но он сейчас дома После ночи спит небось.
— Давай позвоним ему. Если разбудим, ничего страшного: проснется, снова заснет. Зато дома застанем.
Слава Полищук действительно оказался дома и уже не спал, хотя после ночного дежурства ему удалось прикорнуть всего часа на два, потому соображал он медленнее обычного.
— А? Что? Да. Когда? — сказал он, когда капитан Селезнев разъяснил ему, в чем дело.
— Что это с тобой, не выспался, что ли?
— Никак нет, товарищ Селезнев!
— Он что, больной? — тихо поинтересовался Иван Платонович, слушавший по параллельному аппарату.
— Умный больно. Шутит все, — прикрыв трубку рукой, ответил Селезнев, а затем рявкнул: — Ты, Олег, по делу давай. Кто наряд вызывал, как говорил, что сказал?
— Звонил мужчина, судя по голосу, лет… я бы сказал, от тридцати до сорока, ну, может, сорока с чем-то.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43