А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

" Страшные слова. И, судя по его лицу, правдивые! Сверхчувствительные нервы и всепоглощающая гордость! "Ухожу обратно в неизвестность". Скитаться по Востоку наподобие Вечного жида, стать одним из тех таинственных англичан, которых встречаешь порою на краю света, которые молчат о своём прошлом, ничего не ждут от будущего и живут сегодняшним днём! Эдриен набил трубку и начал убеждать себя, что в конце концов для Динни лучше не выходить за Дезерта. Но это ему не удалось. В жизни женщины настоящая любовь расцветает только раз, а любовь Динни была настоящей. На этот счёт Эдриен сомнений не питал. Она, понятно, справится с собой, но утратит "свой блеск золотой и певучесть". Эдриен схватил свою помятую шляпу, вышел и двинулся по направлению к Хайд-парку, затем, уступая внезапному порыву, повернул на Маунт-стрит.Когда Блор доложил о нём, его сестра накладывала последние красные стёжки на язык одной из собак в своей французской вышивке. Леди Монт подняла её:– Должно капать. Она же смотрит на этого зайчонка. Голубой цвет для капель подойдёт?– На таком фоне нужен серый, Эм.Леди Монт посмотрела на брата; тот сидел на низеньком стульчике, подтянув к подбородку длинные ноги.– Ты похож на военного корреспондента: раскладной стул и некогда побриться. Эдриен, я хочу, чтобы Динни вышла замуж. Ей уже двадцать шесть. Все из-за этой трусости. Они могли бы уехать на Корсику.Эдриен улыбнулся. Эм одновременно и права и бесконечно неправа.– Сегодня заходил Кон, – продолжала его сестра. Он виделся сМайклом. Никто ничего не знает. А. Флёр говорит, что Динни ходит гулять с Китом и Дэнди, нянчится с Кэтрин и сидит, читает книжку, не переворачивая страниц.Эдриен раздумывал, сказать ли ей о приходе Дезерта.– И Кон говорит, – не умолкала его сестра, – что в этом году ему не свести концы с концами – свадьба Клер, и новый бюджет, и Джин в положении… Придётся вырубить часть леса и продать лошадей. Нам тоже приходится туго. Счастье, что у. Флёр много денег. Деньги – это так тягостно! Как ты думаешь?Эдриен вздрогнул.– В наше время хорошего ждать не приходится, но жить на что-то всетаки надо.– Всё оттого, что есть иждивенцы, У Босуэла сестра без ноги, а у жены Джонсона рак. Бедняжка! У каждого свои огорчения. Динни говорит, что в Кондафорде её мать делает что может для фермеров. Словом, не знаю, что будет дальше. Лоренс не может отложить ни пенни.– Мы сидим между двух стульев, Эм, и в один прекрасный день с треском грохнемся на пол.– По-моему, нам придётся умирать в богадельне.И леди Монт поднесла свою работу к свету.– Нет, капель делать не буду. Может быть, переехать в Кению? Там, говорят, нетрудно начать выгодное дело.– Мне противно даже думать, что какой-нибудь олух купит Кондафорд, чтобы наезжать туда пьянствовать под воскресенье, – с неожиданной энергией объявил Эдриен.– Я хотела бы стать лесным духом и отгонять чужих от Кондафорда.Он немыслим без Черрелов.– Чертовски удачно сказано, Эм. Но на свете существует проклятый процесс, называемый эволюцией, и родина его – Англия.Леди Монт вздохнула, поднялась и подплыла к своему попугаю:– Полли, мы умрём с тобой в богадельне. XXXIV Когда Компсон Грайс позвонил Майклу, или, вернее. Флёр, потому что Майкла не было дома, голос его звучал несколько растерянно.– Что-нибудь передать ему, мистер Грайс?– Ваш муж просил меня выяснить, каковы планы Дезерта. Так вот, Дезерт только что заходил ко мне и фактически сказал, что опять уезжает, но… э-э… мне не понравился его вид, и рука у него была горячая, – наверное, температурит.– Он болел малярией, она ещё не прошла.– А! Кстати, посылаю вам книгу; уверен, что она вам понравится; её написал один франко-канадец.– Благодарю. Я скажу Майклу, когда он вернётся.Флёр задумалась. Рассказать ли Динни об этом звонке? Ей не хотелось этого делать, не посоветовавшись с Майклом, а тот, может быть, не явится даже к обеду, – парламентская сессия в полном разгаре. Мучить человека неизвестностью – как это похоже на Уилфрида! Она всегда чувствовала, что знает его лучше, чем Майкл и Динни. Они убеждены, что он – чистое золото. Она же, к которой он когда-то тянулся с такой неистовой страстью, уверена, что если он и золото, то самой низкой пробы. "Это, наверно, потому что я, как человек, – ниже их", – решила Флёр. Люди мерят других собственной меркой, не так ли? И всё-таки трудно высоко ценить того, чьей любовницей она не стала и кто ушёл из-за неё в неизвестность. Майкл всегда был нелеп в своих привязанностях, а Динни… Что ж, Динни просто не понимает.Флёр снова села за прерванные письма. Они были очень важные: она приглашает к себе интереснейших и виднейших людей Лондона для встречи с индийскими леди из высших каст, приехавших сюда в связи с конференцией. Она уже почти кончила писать, когда ей позвонил Майкл. Он осведомился, не передавал ли ему что-нибудь Компсон Грайс. Изложив ему новости, Флёр спросила:– Будешь к обеду?.. Очень хорошо! Мне страшно обедать вдвоём с Динни: она такая весёлая, что у меня мурашки бегают. Я понимаю, она не хочет расстраивать окружающих, но нам было бы легче, если бы она поменьше прятала свои переживания… Дядя Кон?.. Забавно, честное слово, – вся семья теперь хочет того, от чего раньше шарахалась! По-моему, они просто увидели, как она мучится… Да, она взяла машину и поехала с Китом на Круглый пруд пускать его лодку. Они отослали машину с Дэнди и лодкой, а сами идут пешком… Хорошо, милый. В восемь. Если можно, не опаздывай… О, вот и Динни с Китом! До свиданья.В комнату вошёл Кит. Лицо загорелое, глаза голубые, свитер под цвет глаз, тёмно-синие штанишки, зелёные чулки-гольфы, коричневые спортивные башмаки, светлые волосы.– Тётя Динни пошла прилечь. Она сидела на траве. Она говорит – скоро поправится. Как ты думаешь, у неё будет корь? Я уже болел, мамочка. Если на неё накладут карантин, я всё равно буду к ней заходить. Она испугалась, – мы встретили одного мужчину.– Какого мужчину?– Он не подошёл к нам. Такой высокий, шляпу держал в руке, а когда увидел нас, чуть не побежал.– Откуда ты знаешь, что он заметил вас?– Ну как же! Он шёл прямо на нас, а потом раз – ив сторону.– Вы встретили его в парке?– Да.– В каком?– В Грин-парке.– Худой, смуглый?– Да. Ты его тоже знаешь?– Почему "тоже". Кит? Разве тётя Динни его знает?– По-моему, да. Она сказала: "Ох!" – и положила руку вот сюда. А потом посмотрела ему вслед и села на траву. Я обмахивал её шарфом. Я люблю тётю Динни. У неё есть муж?– Нет.Когда Кит ушёл. Флёр обдумала положение. Динни догадается, что малыш все рассказал. Поэтому она решила только послать наверх нюхательную соль и справиться о состоянии девушки.Та велела передать: "К обеду буду в порядке".Однако перед обедом пришло второе сообщение: она ещё чувствует слабость, хочет лечь и как следует выспаться.Таким образом. Флёр и Майкл обедали вдвоём.– Разумеется, это был Уилфрид.Майкл кивнул:– Как я хочу, чтобы он наконец убрался! Вся эта история – сплошная пытка. Помнишь то место у Тургенева, где Литвинов смотрит, как дымок поезда вьётся над полями?– Нет, а что?– Все, чем Динни жила, рассеялось, как дым.– Да, – уронила Флёр, не разжимая губ. – Но огонь скоро отгорит.– А что останется?– То же, что и было.Майкл пристально посмотрел на спутницу жизни. Она подцепила вилкой кусочек рыбы и сосредоточенно рассматривала его. Потом с лёгкой застывшей улыбкой поднесла ко рту и начала жевать так, словно пережёвывала Старые воспоминания. То же, что и было! Да, она такая же прелестная, как была, разве что чуточку полнее, – пышные формы опять входят в моду. Майкл отвёл глаза: ему до сих пор становится не по себе, как только он подумает о том, что произошло четыре года назад и о чём он знал так мало, догадывался так ясно и не говорил ничего. Дым! Неужели всякая человеческая страсть перегорает и синей пеленой стелется над полями, на мгновение заслоняя солнце, всходы и деревья, а затем тает в воздухе, и день попрежнему беспощадно ясен? Неужели всё остаётся, как было? Не совсем! Нет дыма без огня, а где прошёл огонь, там что-то должно измениться. Наверно, и облик Динни, которую он знает с детства, тоже изменится – станет суровее, резче, точенее, утратит свежесть? Майкл объявил:– К девяти мне нужно обратно в палату, – выступает министр финансов. Почему его полагается слушать, не знаю, но так нужно.– Почему нужно кого-нибудь слушать – всегда загадка. Видел ты в палате оратора, которому удалось бы кого-нибудь в чем-нибудь убедить?– Нет, – ответил Майкл с кривой улыбкой. – Но человек живёт надеждой. Мы отсиживаем там целые дни, обсуждаем разные благотворные меры, затем голосуем и добиваемся тех же результатов, какие получили бы после двух первых речей. И так тянется уже столетия!– Ребячество! – вставила Флёр. – Кит думает, что у Динни будет корь. И ещё он спросил, есть ли у неё муж… Кокер, кофе, пожалуйста. Мистер Монт должен уходить.Когда Майкл поцеловал её и удалился, Флёр поднялась в детские. У Кэтрин сон на редкость здоровый. На неё приятно смотреть – хорошенькая девочка. Волосы будут, наверно, как у матери, а цвет глаз так колеблется между серым и карим, что обещает стать зелёным. Она подложила ручонку под голову и дышит легко, как цветок. Флёр кивнула няне и открыла дверь второй детской. Будить Кита опасно. Он потребует бисквитов и, вероятно, молока, захочет поговорить и попросит ему почитать. Дверь скрипит, но он не проснулся. Его светлая решительная головка откинута на подушку, изпод которой выглядывает дуло пистолета. На улице жарко, он сбросил одеяло, и ночник освещает его раскрывшуюся до колен фигурку в голубой пижаме. Кожа у него смуглая и здоровая, подбородок форсайтовский. Флёр подошла вплотную к кроватке. Кит очарователен, когда он засыпает с таким решительным видом, словно приказал уняться своему возбуждённому воображению. Флёр осторожно, кончиками пальцев, приподняла простыню, подтянула её и прикрыла сына; затем постояла, упираясь руками в бёдра и приподняв одну бровь. У Кита сейчас – самая лучшая пора, и она продлится ещё года два, пока он не пойдёт в школу. Вопросы пола его ещё не волнуют. Все к нему добры; вся жизнь для него – как приключение из книжек. Книжки! Старые книжки Майкла, её собственные и те немногие, написанные со времени её детства, какие можно давать ребёнку. Замечательный возраст у Кита! Флёр быстро окинула взглядом еле освещённую комнату. Его ружьё и меч лежат рядом на стуле в полной боевой готовности. Проповедуем разоружение и вооружаем детей до зубов! Остальные игрушки, большей частью заводные, – в классной комнате. Нет, на подоконнике стоит лодка, которую он пускал с Динни; паруса все ещё подняты; в углу на подушке лежит серебристая собака, давно заметившая Флёр, но слишком ленивая, чтобы встать. Шерсть у неё на хвосте приподнялась; хвост виляет, приветствуя гостью. И, боясь, что пёс нарушит этот упоительный покой, Флёр послала им обоим воздушный поцелуй и прокралась обратно к двери. Снова кивнула няне, посмотрела на ресницы Кэтрин и вышла. Потом на цыпочках спустилась по лестнице до следующего этажа, где находилась комната, расположенная над её спальней и отведённая Динни. Не будет ли бестактностью, если она заглянет к девушке и спросит, не нужно ли ей чего-нибудь? Флёр подошла к двери. Только половина десятого! Динни ещё не могла заснуть. Вероятно, совсем не заснёт. Страшно даже подумать, как она лежит одна, безмолвная и несчастная! Может быть, разговор принесёт ей облегчение, отвлечёт её? Флёр подняла руку, собираясь постучать, и внезапно услышала приглушённый, но исключавший всякие сомнения звук – судорожное всхлипывание человека, который плачет в подушку. Флёр словно окаменела. В последний раз она слышала этот звук четыре года назад, когда он вырывался у неё самой. Воспоминание было таким острым, что ей чуть не стало дурно от этого страшного и священного звука. Она ни за что на свете не войдёт к Динни! Флёр заткнула уши, отпрянула от двери, бросилась вниз и включила радио, чтобы защититься от этого обжигающего звука. Передавали второй акт "Чио-Чио-сано. Флёр выключила приёмник и снова села за бюро. Быстро набросала нечто вроде формулы: "Буду счастлива, если и т, д… Вы увидите настоящих очаровательных индийских леди и т, д… Флёр Монт". Ещё одно письмо, ещё и ещё, а в ушах стоит рыдающий звук! Как душно сегодня! Флёр отдёрнула занавески и распахнула окно: пусть воздух входит свободно. Опасная штука жизнь, – вечно таит в себе угрозу и непрерывно причиняет мелкие огорчения. Если кидаешься вперёд и хватаешь её руками за горло, она отступит, но затем всё равно подло ударит исподтишка. Половина одиннадцатого! О чём они так долго тараторят у себя в парламенте? Опять какойнибудь грошовый налог? Флёр закрыла окно, задёрнула занавески, заклеила письма и, собираясь уходить, в последний раз оглядела комнату. И вдруг пришло воспоминание – лицо Уилфрида за окном в тот вечер, когда он бежал от неё на Восток. Что, если сейчас он снова там, если второй раз за свою нелепую жизнь он, как бестелесный призрак, стоит за этим окном и хочет войти но уже не к ней, а к Динни? Флёр погасила свет, ощупью нашла дорогу, осторожно раздвинула занавески и выглянула. Ничего – одни последние медлительные лучи гаснущего дня. Флёр раздражённо опустила занавески и поднялась наверх в спальню. Встала перед трюмо, на мгновение прислушалась, потом старалась уже не слушать. Такова жизнь! Человек пытается заткнуть уши и закрыть глаза на всё, что причиняет боль, – если, конечно, удаётся. Можно ли его за это винить? Все равно сквозь вату и опущенные веки проникает многое такое, на что не закроешь глаза, перед чем не заткнёшь уши. Не успела Флёр лечь, как явился Майкл. Она рассказала ему о всхлипываньях; он в свою очередь постоял, прислушиваясь, но сквозь толстый потолок звуки не проходили. Майкл исчез у себя в туалетной, вскоре вернулся оттуда в голубом халате с шитьём на воротнике и манжетах, который ему подарила жена, и начал расхаживать по комнате.– Ложись, – окликнула Флёр. – Этим ей не поможешь.В постели они почти не разговаривали. Майкл заснул первым, Флёр лежала с открытыми глазами. Большой Бэн пробил двенадцать. Город ещё шумел, но в доме было тихо. Время от времени лёгкий треск, словно распрямляются доски, которые целый день попирались ногами; лёгкое посапыванье Майкла; лепет её собственных мыслей, – больше ничего. В комнате наверху – молчание. Флёр стала обдумывать, куда поехать на летние каникулы. Майкл предлагает в Шотландию или Корнуэл; она же предпочитает хоть на месяц, но на Ривьеру. Хорошо возвращаться смуглой, – она ещё ни разу как следует не загорала. Детей они не возьмут, – на мадемуазель и няню можно положиться. Что это? Где-то закрылась дверь. Скрипнули ступеньки. Нет, она не ошиблась. Флёр толкнула Майкла.– Что?– Слушай.Снова слабый скрип.– Сначала заскрипело наверху, – шепнула Флёр. – Пойди. Нужно посмотреть.Майкл вскочил, надел халат и домашние туфли, приоткрыл дверь и выглянул. На площадке никого, но внизу в холле кто-то ходит. Он осторожно спустился с лестницы.У входной двери смутно виднелась фигура. Майкл тихо спросил:– Динни, ты?– Я.Майкл двинулся вперёд. Фигурка отошла от двери, и Майкл натолкнулся на девушку, когда та уже опустилась на вешалку – саркофаг". Он различил поднятую руку, которой она придерживала шарф, окутывавший ей лицо и голову.– Тебе чего-нибудь дать?– Нет. Я вышла подышать воздухом.Майкл подавил желание зажечь свет. Он шагнул вперёд и в темноте погладил девушку по руке.– Я не думала, что вы услышите. Прости, – извинилась она.Решиться и заговорить о её горе? Возненавидит она его за это или будет благодарна?– Делай как хочешь, родная, лишь бы тебе стало легче, – сказал он.– Эта была глупость. Я пойду наверх.Майкл обвил её рукой и почувствовал, что она совершенно одета. Потом напряжение, в котором находилась Динни, ослабело, и она прижалась к Майклу, все ещё придерживая рукой шарф, скрывавший её лицо и голову. Он стал осторожно покачиваться, словно стараясь убаюкать её. Динни поникла, голова её опустилась ему на плечо. Майкл перестал покачиваться, почти перестал дышать. Он простоит так, сколько будет нужно. Пусть она отдохнёт! XXXV Когда Уилфрид оставил кабинет Эдриена в музее, он не знал, ни куда, ни зачем идёт, и двигался, как человек, погруженный в один из тех снов, которые, повторяясь снова и снова, кончаются только с пробуждением. Он вышел по Кингз-уэй к набережной, очутился у Вестминстерского моста, поднялся на него и остановился, облокотясь на парапет. Прыжок – и он свободен! Был отлив – воды Англии уходили в море, радуясь тому, что не вернутся. Уйти! Уйти от всего, что напоминает ему о нём самом. Избавиться от вечного копания в себе, от вечного самоистязания! Покончить с проклятой слезливой нерешительностью, с хнычущим беспокойством о том, как бы не сделать ей слишком больно! Она поплачет и переживёт.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27