А-П

П-Я

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– В тиши пропить, пришить типов, – отчеканил Тиракорда, в точности повторив слова, которыми он встретил Дульчибени.
– Типов пришить, пришить типов, – повторил Дульчибени.
– Вот-вот. Обдумайте на досуге. Не это ли является причиной вашего появления у меня?
Лекарь встал и, шаркая ногами, двинулся куда-то влево, исчезнув из поля нашего зрения. Дульчибени сидел к нам спиной.
Комната освещалась двумя толстыми восковыми свечами, покрытыми золотой краской, стоящими на столе, за которым расположились собеседники. Великолепие обстановки наполнило меня удивлением и восхищением. Рядом со свечой стояла посеребренная затейливая корзиночка с восковыми фруктами. Горели свечи и в двух массивных канделябрах, один из которых был установлен на столике из сандалового дерева, а другой – на верху секретера черного дерева с карнизами и гербами из позолоченной меди. Стены были затянуты дорогим атласом малинового цвета; повсюду развешаны полотна с различными приятными для глаз сюжетами – с животными, цветами, людьми. Я узнал Мадонну с младенцем, оплакивание Христа, благовещение святого Себастьяна и вроде бы Ессе Homo.
Но одно полотно несомненно царило в комнате: в золоченой раме с арабесками, растительным орнаментом и фестонами из граненого стекла оно висело в центре самой длинной стены прямо перед нашими глазами и изображало папу Иннокентия XI. Под ним на высоком подножии лежал ковчежец четырехугольной формы из посеребренной и позолоченной меди. Наверняка с уймой мощей. Налево было установлено ложе, а рядом стул с дыркой, покрытый красной парчой. Я тут же догадался, что это был кабинет, где Тиракорда принимал пациентов.
Вне поля нашего зрения открылась и закрылась дверь, врач вернулся к столу.
– Ах я недотепа, оставил их там.
С этими словами он толкнул стену, на которой висел огромный и угрожающий понтифик, и перед нашими изумленными глазами в этой стене образовался проем, створки двери были обиты той же малиновой тканью, что и стены, и хорошо к ним прилегали, так что были незаметны. За потайной дверью находился чулан для хранения врачебных инструментов. Мне даже удалось разглядеть пинцеты, щипцы, бистуреи, аптекарские горшочки, книги, связки листочков бумаги, возможно, для записи результатов медицинского обследования.
– Они все еще там? – спросил Дульчибени.
– Да, и притом неплохо себя чувствуют, – отозвался Тиракорда, что-то отыскивая. – Я ищу две недурственные штучки, записанные для вас. Ах, вот и они.
Он запер чулан, вернулся в кабинет, победно потрясая смятыми листочками бумаги, и сел за стол.
– Вот послушайте. Если у отца семь дочерей…
И тут с Атто что-то случилось: он вдруг зажал себе рот обеими руками, закрыл глаза, приподнялся на мысочках и стал на глазах раздуваться. Затем сложился вдвое, сунув лицо под мышку. Меня охватила паника, я не знал, что и думать: плохо ли ему, гневается ли он?
Когда же он вынул голову из-под мышки и уставился на меня, по его полным ужаса и бессилия что-либо изменить глазам я понял: он собирается чихнуть.
На Мелани периодически нападали приступы краткого, но неудержимого чиха, я, кажется, уже упоминал об этом. К счастью, на сей раз ему удалось сдержать позыв. В какое-то мгновение я испугался, что он не устоит на ногах и рухнет на приоткрытую дверь. Но он прислонился к стене, и опасность миновала.
И все же это происшествие на несколько мгновений отвлекло наше внимание от разговора, который мы подслушивали. Удостоверившись, что Атто совладал с собой, я весь обратился в слух. Фразы, которыми обменивались собеседники, были сплошь непонятными.
– Четырнадцать? – устало спросил Дульчибени.
– А вот и нет! Восемь. И знаете почему? Один брат – брат всем дочерям. Ха-ха-ха!
Тиракорда зашелся в астматическом смехе, Дульчибени хранил молчание, а стоило тому успокоиться, попытался перевести разговор на другую тему.
– Ну, как он сегодня?
– Да так себе. Если он не перестанет упрямиться и изматывать себя, улучшения не наступит и он это знает. Возможно, придется отказаться от пиявок и прописать что-нибудь другое, – сопя и вытирая платком слезы, выступившие у него на глазах от смеха, отвечал Тиракорда.
– Вот как? Я думал…
– Я и дальше собирался применять привычные методы, – кивнул врач на потайную дверь, – но теперь вовсе в этом не уверен…
– Позвольте мне заметить, Джованни, – перебил его Дульчибени, – хотя я не врач, но все же думаю – нужно время, чтобы лечение подействовало.
– Знаю, знаю, посмотрим, как пойдет… – каким-то унылым тоном отвечал Тиракорда. – Увы, Сантуччи сам в прескверном состоянии и не может обеспечить больному уход, как в добрые старые времена. Мне предложили заменить его, но я слишком стар. К счастью, вскоре мы получим подспорье: грядет новая смена. Возможно, молодой Ланчизи, которому я помогал и буду помогать всеми возможными способами, займет это место.
– Он тоже ведь, кажется, из Марша?
– Нет, он римлянин. Но я его, так сказать, усыновил. Он посещал наш коллеж в Марше, затем стал моим ассистентом в богадельне Сан-Спирито-ин-Сассия.
– Так будете вы назначать другое лечение или нет?
– Поглядим. Немного деревенского воздуха, возможно, приведет к улучшению состояния больного. А кстати, – вспомнив о записи на листочке, проговорил он. – На одной ферме…
– Послушайте, Джованни, – вдруг взвился Дульчибени. – . Вам прекрасно известно, как ценю я наши встречи, однако…
– Вам снова приснилась ваша дочь? – с обеспокоенной миной на лице поинтересовался Тиракорда. – Я вам много раз говорил, это не ваша вина.
– Да вовсе нет. Видите ли…
– Я понимаю: карантин и все такое. Но я вам уже сказал, это глупость. Если все было так, как вы мне описали, вы не рискуете заразиться, а еще меньше очутиться в лазарете. Нужно верить вашему, как бишь его, Кристожено… он прав.
– Его зовут Кристофано. Но я не об этом. Мне кажется, за мной кто-то следил, когда я шел к вам сюда.
– Ах вон оно что! Будьте спокойны, дружище. Может, вас преследовала речная крыса? Ха-ха-ха! Кстати, я нашел одну у себя в сарае намедни. Вот такую здоровенную. – Он развел в стороны свои руки-коротышки.
Дульчибени ничего не отвечал. Не видя его лица, я все же почувствовал, что он готов взорваться.
– Я понимаю, вы все переживаете ту историю. И все же: мучить себя по прошествии стольких лет. Может, тут есть ваша вина? Так нет же. Однако вы все равно думаете: если бы я служил тогда другому человеку! Ах, если б мне быть тогда художником, стольником, поэтом, кузнецом, стремянным! Все что угодно, только не торговцем.
– Да, бывает, что я думаю именно так, – подтвердил Дульчибени.
– Вот что я вам скажу в таком случае. Будь это так, вам бы никогда не встретить мать вашей дочери, Марии.
– И то верно. И меньшего бы хватило: чтобы на моем пути не повстречался Франческо Ферони.
– Снова-здорово! Да уверены ли вы, что это был он?
– Уверен, это он поддержал мерзкие намерения этой свиньи Хьюгенса.
– Но вы могли бы попытаться вывести их на чистую воду, потребовать расследования…
– Расследования? Да я же вам объяснял: ну кто будет искать дочь рабыни-турчанки? О нет, в сложных делах прибегать к помощи Барджелло не стоит, лучше уж обратиться за помощью к какой-нибудь сволочи.
– И эта сволочь заверила вас, что ничего уже не поделаешь?
– Вот именно, ничего. Ферони и Хьюгенс отвели ее к этому нечестивцу. Я искал, но впустую. Видите этот черный старый сюртук? Я ношу его, купив в портовой лавке, с тех пор как иссякли силы и надежда… И теперь уж не расстанусь с ним. Я искал, долго-долго, платил шпионам и осведомителям по всему миру. Два лучших из них заверили меня, что не осталось ни одной зацепки, что она была продана или же – боюсь, что это так – умерла.
Несколько мгновений оба молчали. Мы с Атто переглянулись, и я прочел в его глазах то же удивление и те же вопросы, которые возникли у меня самого.
– Говорю вам, в этой истории не найти концов, и утешиться я тоже не могу, – грустно заговорил снова Дульчибени. – Что ж, выпьем? – Он вынул из кармана флягу и поставил на стол.
– Что за вопрос?
Лицо Тиракорды засветилось. Он встал, снова открыл потайную дверь и прошел в чулан. Встав на мысочки, с огромным трудом дотянулся до полки под самым потолком и что-то снял оттуда. В его пухлых пальцах оказались две чарки зеленоватого стекла.
– Просто чудо, что Парадиза до сих пор еще не обнаружила моего нового тайника, – пояснил он, закрывая дверь. – Найди она мои чарочки, что бы тут началось! Вы ведь знаете, как она относится к вину, греху чревоугодия… Мол, происки Сатаны. Но продолжим. Что случилось с матерью девочки?
– Я вам уже рассказывал. Незадолго до похищения Марии она была продана. Я потерял все ее следы.
– А вы не могли воспрепятствовать этой продаже?
– Она принадлежала, увы, не мне, а Одескальки, как и моя дочь.
– Ну так нужно было на ней жениться!
– Разумеется. Однако мое положение… Она рабыня… – пробормотал Дульчибени.
– Так вы получили бы отцовство.
– Да, но вы понимаете…
Звук разбившейся чарки заставил нас вздрогнуть. Дульчибени тихо выругался.
– Я очень огорчен, – проговорил Тиракорда. – Будем надеяться, что Парадиза ничего не слышала. Бог мой! Что же делать?
Переставляя один из тяжелых подсвечников, врач задел фляжку Дульчибени, она упала и разбилась на множество осколков.
– Ничего, – успокоил его Дульчибени, – в «Оруженосце» у меня есть небольшой запасец, – и нагнулся собрать осколки.
– Вы поранитесь. Пойду схожу за тряпкой. Да остановитесь, вы ведь не прислуживаете Одескальки! Ха-ха-ха!
И так зубоскаля он направился к двери, за которой притаились мы с Атто.
У нас было всего несколько секунд, чтобы отскочить от двери и вжаться в стену по обе стороны от нее. Он миновал нас, словно двух замерших на посту часовых, пересек комнату ожидания и вышел в противоположную дверь.
И тут вновь нам на помощь пришла смекалка аббата Мелани, если только не сработало его нездоровое пристрастие ко всякого рода засадам. Тихие и юркие, словно мыши, мы перебежали к противоположной двери и снова вжались в стену по обе стороны от нее, с той лишь разницей, что на этот раз она была открыта и ее створки служили нам прикрытием.
– А вот и я, – провозгласил Тиракорда, возвращаясь с тряпкой в руках.
Останься мы у той двери, он непременно увидел бы нас, и деваться нам было бы некуда.
Пройдя в кабинет, он плотно прикрыл за собой створки двери. До тех пор, пока еще оставалась возможность что-то видеть, я взирал на Дульчибени: обернувшись ко входу и нахмурив брови, он вглядывался в темную переднюю и, сам того не зная, не сводил глаз с моего испуганного лица.
В течение нескольких минут мы боялись пошевелиться, а я так и пот отереть со лба. Дульчибени вдруг заявил, что устал, и заспешил откланяться. Случай, помешавший ему чокнуться с Тиракордой, казалось, лишил его дальнейшее пребывание в гостях всякого смысла. Мы услышали, как они поднялись из-за стола, и нам не оставалось ничего другого, кроме как прошмыгнуть в соседнюю комнату и спрятаться за гипсовыми статуями. Тиракорда и Дульчибени прошли совсем рядом с нами. В руках у Дульчибени был фонарь, которым он, видимо, пользовался, спускаясь под землю. Хозяин вновь просил извинить его за неловкость и за то, что испортил вечер.
Они спустились по лестнице до сеней. Но стука входной двери мы не услышали: ведь не мог же Дульчибени вернуться в «Оруженосец» поверху, его остановили бы стражники, день и ночь дежурившие возле постоялого двора. Он мог добраться туда только потайными ходами.
Мало погодя, Тиракорда поднялся на третий этаж. Теперь вокруг было темно как в преисподней; соблюдая предосторожности, мы спустились в кухню, а оттуда вышли в каретный сарай, твердо намереваясь не упускать Дульчибени из виду.
– Бояться нечего. Как и Стилоне Приазо, он от нас не Уйдет, – заверил меня Атто.
Увы, все сложилось иначе. Вскоре мы заметили впереди свет °т Фонаря уроженца Марша. Дородный, грузный, он шел не так чтобы быстро. Однако в месте пересечения галереи D с галереей С нас ждал сюрприз: вместо того чтобы повернуть направо, к «Оруженосцу», он продолжал идти прямо. – Но это невозможно, – на языке жестов выразил свое удивление Мелани.
Пройдя довольно длинный отрезок пути, мы добрались до того места, где в галерею вливалась из расселины струя воды Далее царила темнота, словно Дульчибени потушил свой фонарь. Лишившись каких-либо ориентиров, мы пробирались теперь на ощупь.
Боясь налететь на того, кого преследовали, мы замедлили шаг и стали прислушиваться. Журчание воды было единственным звуком, касавшимся нашего слуха. Порешили продолжать продвижение вперед.
Но тут Мелани споткнулся и упал, к счастью, ничего не повредив себе.
– К черту! Давай сюда твой проклятый фонарь!
Он сам его засветил, и тогда мы оторопело убедились в том, что в нескольких шагах от нас галерея заканчивалась, упершись в реку, текущую по перпендикулярной галерее, а Дульчибени исчез.
– С чего начнем? – спросил меня аббат раздраженным голосом, когда мы, повернув обратно, пытались углядеть хоть какой-то логический порядок в последних событиях. Я вкратце подытожил, что мы уже знали.
Помпео Дульчибени частенько наведывался к Джованни Тиракорде, своему земляку, папскому врачу, и беседовал с ним о каких-то непонятных вещах, суть которых нам пока схватить не удавалось. Тиракорда упоминал о неких братьях, сестрах, фермах и произносил вообще нечто несусветное вроде «пришить типов».
Кроме того, Тиракорда лечил пациента, внушавшего ему тревогу, на чье скорое выздоровление он тем не менее надеялся.
Услышали мы и кое-что важное относительно самого Помпео Дульчибени: у него есть, или была, дочь по имени Мария, от рабыни, чьи следы он потерял: женщина была продана.
Дочь Помпео Дульчибени была похищена, как утверждал отец, неким Хьюгенсом, правой рукой Ферони (о чем-то мне это имя говорило!), принявшем участие в похищении. Дульчибени не смог им воспрепятствовать и не числил дочь среди живых.
– Вот, значит, к кому обращался бедолага во время своего монолога.
Аббат уже не слушал меня.
– Франческо Ферони, – шептал он. – Это имя мне знакомо. Он сколотил состояние, торгуя рабами в испанских колониях Нового Света, вернулся во Флоренцию, поступил на службу к великому герцогу Козимо.
– Работорговец!
– Да. И кажется, начисто лишен совести. Во Флоренции о нем сложилось прескверное мнение. Припоминаю одну забавную историю, связанную с его именем. Ферони из кожи вон лез, чтобы породниться с флорентийской знатью, но его дочь и наследница в буквальном смысле зачахла от любви к этому Хьюгенсу, – хохотнул Атто. – Хьюгенс же был доверенным лицом Ферони и вел от его имени самые хлопотные и деликатные дела.
– Что же с ним сталось? Ферони его прогнал?
– Напротив. Старик уже не мог и не хотел обойтись без его помощи. Хьюгенс продолжал работать на Ферони, который в лепешку разбивался, только чтоб исполнить все прихоти молодого человека. Дабы не допустить его до своей дочери, он поставлял ему всех женщин, которых тот возжелал. Даже самых дорогих.
– И как же все это закончилось?
– Не знаю, да это и не важно. Думаю, Хьюгенс и Ферони положили глаз на малышку Дульчибени. Бедное дитя! – вздохнул Атто.
«Дульчибени, и это самое поразительное из услышанного, состоял на службе Одескальки, папского семейства», – отметил я про себя.
– Теперь задавай вопросы, – разрешил Атто, догадываясь, что их у меня накопилось немало.
– Ну прежде всего какие такие услуги мог оказывать семье папы Дульчибени? – спросил я, когда мы ступили в галерею D, взобравшись на небольшую ступень, образовавшуюся в результате перепада между двумя галереями.
– Тут несколько вариантов. Дульчибени назвался «торговцем», но, возможно, это не совсем точное слово. Торговец трудится на себя, тогда как у него был хозяин. Он мог состоять у них и секретарем, и счетоводом, и казначеем, и поверенным в делах, и стряпчим. Мог разъезжать по всей Европе с поручениями от их имени: десятилетиями они скупали и продавали зерно и ткани.
– Отец Робледа сказал, что Одескальки дают ссуды под проценты.
– Так у вас с ним и на эту тему был разговор? Неплохо, мой мальчик. Так оно и есть. Позже они оставили торговлю и целиком переключились на займы. Мне стало известно, что со временем они почти все вложили в покупку должностей и ценные бумаги.
– Сударь, а кто тот пациент, о котором они говорили?
– Это самый легкий из вопросов. Поразмысли: речь о пациенте, чья болезнь не подлежит огласке, при этом Тиракорда – врач понтифика.
– Господи Иисусе, никак это… Его Святейшество папа Иннокентий XI? – сглотнув слюну, осмелился предположить я.
– Думаю, да. Однако я был удивлен. Обычно, когда заболевает папа, весть об этом распространяется со скоростью молнии. Тиракорда же пытается держать ее в тайне. Очевидно, Ватикан опасается огласки:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74